Хранитель Сна

 

Тишина.

Она была густой и вязкой, как смола. Ей можно было дышать, и с каждым вдохом она проникала в легкие, заполняя их тяжелой, беззвучной ватой. Она давила на барабанные перепонки, заставляя их улавливать едва различимый гул силовых полей, мерный стук собственного сердца, отсчитывающего секунды, дни, годы. Двадцать лет. Семь тысяч триста четыре дня. И впереди — еще тридцать. Тридцать лет этой леденящей тишины, нарушаемой лишь моим собственным дыханием и монотонным жужжанием приборов.

«Ковчег-7» плыл. Его белоснежный, сигарообразный корпус разрезал бархатную черноту, усыпанную алмазной пылью далеких солнц. Он был моим домом, моей тюрьмой и моей могилой. Вернее, нашим общим склепом, где я был единственным смотрителем при шестистах спящих куклах.

Я сидел в кресло-кубе перед главным пультом, и мои пальцы привычным, почти ритуальным жестом скользнули по сенсорной панели. Воздух в рубке вспыхнул, заструился, и передо мной возникла фигура. Женщина. Она была одета в простое летнее платье цвета неба, какое носили на Земле до Великого Исхода. Ее волосы цвета спелой пшеницы были заплетены в небрежную косу, лежавшую на плече. Она улыбалась, и в уголках ее глаз лучились смешинки.

«Привет, Алена», — прошептал я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо в этой немой гробнице.

Голограмма ожила. Алена махнула рукой, и ее голос, теплый, словно пропитанный солнцем и запахом полевых трав, заполнил рубку.

«Привет, Саш. Сегодня у нас восход был просто волшебный. Помнишь то утро на Байкале? Роса еще не высохла, и все паутинки блестели, будто усыпаны бриллиантами…»

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, позволяя голосу окутать себя. Я помнил. Конечно, я помнил. Я помнил каждую деталь, каждую интонацию, каждый вздох. Я пересматривал эти записи так часто, что они врезались в память на молекулярном уровне, стали частью меня, моим личным Эдемом, моим единственным спасением от безумия, что подстерегало за каждым углом этой стальной коробки.

Алена рассказывала о новом сорте роз, выведенном в климатроне «Зеленый Купол», о том, как ее племянник сделал первые шаги, о вечеринке у друзей, где все смеялись до слез. Она говорила о Земле, о жизни, о будущем, которое ждало нас в новом мире. Она была моим окном в тот, настоящий мир, который остался там, позади, за миллиардами километров пустоты.

Когда запись закончилась, голограмма растворилась в воздухе, оставив после себя лишь горьковатый запах озона, и я почувствовал, как привычная, тоскливая тяжесть опускается на плечи. Я должен был ответить. Таков был ритуал. Единственная нить, связывающая меня с человечеством.

Я включил записывающий массив. Красный глазок камеры загорелся, уставившись на меня бездушным стеклянным зрачком.

«Ален… — начал я, пытаясь вложить в голос ту теплоту, что слышал секунду назад. — Спасибо. Ты не представляешь, как важно слышать твой голос. Здесь… здесь все по-старому. Системы стабильны. Запас энергии в норме. Я сегодня проверял капсулы в Секторе Дельта, все показатели в зеленой зоне».

Я говорил ерунду. Сухие, технические отчеты, приправленные дежурными фразами о тоске и одиночестве. Но что еще я мог сказать? Что я завидовал каждой пылинке на ее платье? Что я готов был отдать все оставшиеся годы жизни, чтобы один раз прикоснуться к ее руке? Нет. Такой ответ был бы слишком тяжелым. Слишком правдивым.

«Передавай привет всем», — закончил я и выключил запись. Сообщение ушло в черноту. Оно достигнет ретранслятора через неделю, а Земли - через год… Ответ придет через два. За это время мы улетим еще дальше от Земли. И следующее сообщение будет идти до Земли полтора года. Таков был закон этой странной, растянутой во времени переписки. Диалог с паузой в года.

Я поднялся с кресла и прошел по бесшумным, стерильным коридорам к капсульному залу. Ряды саркофагов уходили ввысь, теряясь в полумраке под потолком. За матовыми стеклами виднелись замерзшие, безмятежные лица. Они спали. Они не знали ни тоски, ни страха, ни гнетущего бремени одиночества. Они были счастливее меня.

Я остановился у одной из капсул. Капсулы № 247. Элис Лоуренс. Биохимик. Тридцать два года. Ее лицо было спокойным, черты — идеальными, будто выточенными из мрамора рукой гениального скульптора. Я положил ладонь на холодное стекло.

«Спи, Элис, — прошептал я. — Спи. Я на страже».

 

Сны.

Они были моим проклятием и моим спасением. В них не было логики, лишь обрывки воспоминаний, смешанных с параноидальными кошмарами. Я стоял на берегу озера, а вода в нем была черной, как космос, и в ней плавали бледные, безжизненные лица спящих. Или я бежал по бесконечному коридору «Ковчега», а сзади, лязгая металлом, за мной гнался кто-то с лицом моего отца, но вместо глаз у него были два красных, горящих светодиода.

Я просыпался в холодном поту, сердце колотилось, словно хотело вырваться из груди. И первое, что я делал — запускал запись. Любую. Голос Алены был единственным лекарством от этой ночной проказы.

Сегодня я выбрал старую запись, одну из первых. Алена сидела на скамейке в виртуальном парке, вокруг порхали цифровые бабочки.

«…и знаешь, Саш, я иногда думаю, а что там, на новом месте? Какое там небо? Какие запахи? Я надеюсь, там будут цвести яблони. Как в старом саду у бабушки…»

Я слушал и чувствовал, как судорога сжимает горло. Яблони.

Словно удар ножом в солнечное сплетение. Пахнущие медом и пыльцой ветки, под которыми мы с отцом ставили скворечник. Шершавая кора, к которой в девять лет я прижимал щеку, спасаясь от слез после первой детской драки. Кисло-сладкий хруст первого в жизни «антоновского» яблока, сок с которого тек по подбородку и заставлял маму, смеясь, вытирать мне лицо платком.

Я все это помнил. Я родился на Земле. Я дышал ее воздухом, топтал ее траву. А потом — Жребий. «Ковчег» не мог принять всех. Мест не хватало на всех. Меня не выбрали.

Отец втихаря от матери вычеркнул свое имя из списка пассажиров, вписав мое. «Парень, у тебя вся жизнь впереди, — сказал он в последнюю ночь, крепко сжимая мне плечо. — А я свое уже пожил». Он соврал. Им обоим было чуть за тридцать.

Мать узнала правду только на стартовой площадке, когда его имя не высветилось на табло. В ее глазах, в которых за секунду до этого был страх за меня, погас свет, сменившись и облегчением, и леденящей пустотой осознания.

Она так и не простила ему этого решения. Не потому, что считала его неправильным. Она была матерью и понимала: другого выбора не было. Либо я остаюсь на умирающей Земле ждать следующего жребия, либо отец один остается, а мы улетаем. Он сделал свой выбор.

И она не могла его простить за эту жертву. Не могла простить за то, что ему пришлось ее принести, а ей — принять. Ее молчаливая ярость была направлена не на него — она была обращена на всю Вселенную, создавшую такие условия. Но выплеснуть ее было не на кого, кроме как на того, кто был рядом. На того, кто взял весь грех и все бремя решения на себя.

Она умерла первой, не дожив до десятой годовщины полета — сбой в системе регенерации капсулы. Статистическая погрешность. Отец пережил ее всего на несколько месяцев. Алена прислала сообщение с соболезнованиями. Врачи сказали — отказ сердца. Но я-то знал. Он сломался. Его сердце разорвалось от вины и одиночества.

И я остался один. Единственный, кто помнил вкус яблок и вес отцовской руки на своем плече. Единственный бодрствующий на этом сигарообразном корабле, несущем в себе призраки моего прошлого.

Мой долг, моя миссия — поддерживать жизнь «Ковчега». Следить за системами, проверять капсулы, фиксировать показатели. А в свободное время… в свободное время я вел эту странную переписку с призраками.

Я подошел к коммуникационной консоли. Загорелся индикатор входящего сообщения. Еще одна голограмма с Земли. От Марка, моего «старого друга». Я вздохнул и нажал «воспроизвести».

Марк, румяный и улыбчивый, размахивал бутылкой какого-то темного пива.
«Саня, дружище! Ты не поверишь, мы вчера с ребятами покорили Северный хребет! Вид оттуда — просто космос! Жаль, тебя не было с нами!»

Я смотрел на его сияющее лицо и чувствовал, как во рту появляется вкус желчи. «Космос». Какое идиотское сравнение. Они там, на своей Земле и не представляли, что такое настоящий космос — эта бесконечная, равнодушная пустота, что за стенами корабля.

Да, говорят, что Земле осталось совсем недолго: мы еще не успеем долететь до звёздной системы, обещающей стать нашим новым домом, как Земля станет непригодной для жизни. Алёна с Марком, кстати, прошли третью жеребьёвку и покинут Землю через четыре года. И мы даже снова увидимся через полвека... Если доживём.

Я не стал дослушивать. Выключил. Мне было противно. Противно от их сытой, довольной жизни. От их простых, глупых радостей. Да я бы отдал и свой билет, и весь этот корабль за возможность просто зачерпнуть ладонью горсть земного песка...

Я потянулся к панели и вызвал меню создания нового сообщения. Камера зажглась.

«Алён, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Мне сегодня приснился странный сон. Будто мы с тобой гуляем по какому-то саду, и там растут яблони. И ты смеешься…»

Я говорил, и слова лились сами собой, легкие, полные нежности. Я рассказывал ей о своих снах, о том, как скучаю, как жду каждой ее записи.

Когда я закончил, я отправил сообщение. И оно улетело к Земле.

 

Трещина.

Она появилась незаметно. Маленький сбой в системе хронометража. Я заметил, что время прихода «сообщений от Алены» стало чуть короче расчетного. Сначала я списал это на погрешность релятивистских эффектов или задержку в работе ретрансляторов. Промежутки между посланиями неуклонно сокращались.

Тревога, холодная и липкая, заползла мне в душу.

Я углубился в логи сервера, в архивы переписки. Я проверял даты, временные метки, коды подтверждения. И чем дальше я копал, тем сильнее леденели мои пальцы. Я наткнулся на протоколы, которые, казалось, видел впервые. Протоколы входящих соединений. Они были пусты. За все двадцать лет полета не было зафиксировано ни одного сеанса связи с Землей.

Сначала я не поверил. Подумал, что это глюк, вирус, повреждение данных. Я запустил глубокую диагностику всех систем связи. Через шесть часов диагностика завершилась. Результат был кратким и однозначным: «Антенный массив неактивен. Накопитель входящих сообщений пуст».

Пуст.

Я сидел в кресле, не в силах пошевелиться, и смотрел на мерцающий экран. Весь мой мир, вся моя реальность рушилась в одно мгновение. Не было ни писем, ни новостей, ни восходов, ни яблонь. Не было Алёны!

Я рванулся к генератору голограмм. Мои пальцы дрожали, срываясь с сенсоров. Я вскрыл базу данных, архив всех созданных мною сообщений. Тысячи файлов. Голограммы Алёны, Марка, всех друзей и даже Космоцентра. Все они были здесь. Продукт моего одиночества и моего безумия.

Я открыл самую первую запись «Алёны». Там была совсем другая женщина. Строгая, с холодными глазами, читающая сухой доклад о стабильности биоценоза в ее секторе. Это была настоящая Алена Белова, биохимик, одна из шестисот пассажиров «Ковчега». Я стер её личность, её голос, её память. Я взял её образ и создал из него куклу. Идеальную, любящую, нужную мне куклу.

Я отшатнулся от консоли, будто обжёгшись. Меня затрясло. Все эти годы я вел диалог с самим собой. Я влюбился в голограмму. В продукт своего собственного больного воображения.

Я подошел к капсуле №582. Я смотрел на спящее лицо настоящей Алены, и оно было лицом незнакомки. Холодной, далекой, чужой. Не было в нем ни тепла, ни жизни, ни той нежности, что я так любил в ее голограмме.

Рядом, в капсуле №581, спал Марк Разумовский, мой вымышленный «друг с Земли», которого я никогда не знал.

Что же было настоящим? Холодные стены корабля? Да. Спящие куклы? Да. Одиночество? О, да. А все остальное… Любовь, надежда, тоска по дому… Все это было ложью. Великой и ужасной ложью, которую я создал, чтобы не сойти с ума.

Я не был Хранителем Сна. Я был тюремщиком. И единственный заключенный в этой тюрьме — я сам.

Я медленно поднял руку и снова положил ладонь на холодное стекло капсулы.

«Спи, Алена, — прошептал я, и в голосе моем не было ни капли прежней нежности. — Спи. Мы всё еще в пути».

Я повернулся и побрел обратно в рубку. Мне нужно было проверить системы. Исправить хронометраж. Подготовить новое «послание с Земли». Ритуал должен был продолжаться.

Я сел в свое кресло и открыл интерфейс. Сложный, с десятками параметров и настроек. Генератор голограмм. Я выбрал шаблон «Алёна», настроил эмоции — «легкая грусть, надежда», внес правки в сценарий. Добавил упоминание о яблонях. Сохранил.

Новое «входящее» сообщение было готово. Оно придет через стандартный промежуток времени. И я снова буду сидеть в этой рубке, с замиранием сердца слушая голос женщины, которую создал сам.

Так было проще. Так я мог контролировать боль. Я выстроил вокруг себя уютный, вымышленный мирок, где меня ждали, где меня любили. Где я был участником великой драмы любви на расстоянии.

Иногда, в редкие моменты ясности, до меня доходил весь ужас моего положения. Я был и режиссером, и актером, и единственным зрителем в этом бесконечном спектакле. Но тут же я гнал эти мысли прочь. Что в них было правды? Холодные стены? Спящие куклы? Или теплый голос Алёны, что согревал мне душу?

Я выбирал голос.

А впереди было ещё тридцать лет.