На пределе возможного
Летели.
Сквозь россыпи солнца,
сквозь луновы мели
летели.
Маяковский
В ночь перед стартом Рогову снова снился открытый космос. Во сне он летел рядом со станцией, а та, залитая отраженным атмосферой Земли светом, летела рядом с ним. С развернутыми солнечными батареями, напоминающими крылья, со множеством антенн-лапок и следящих за окружающим пространством фасеточных глаз-камер, станция, казалось, была живой, фантастической стрекозой из чудесных мультфильмов, которые так нравились Рогову в детстве.
Миллиарды ярких, до боли в глазах ярких звезд сверкали на бескрайнем черном небе: они вращались вокруг Рогова, — они водили вокруг него хоровод, то приближаясь, то вдруг уносясь в сторону. Было очень тихо, и Рогов слышал, как звезды смеются и шепчут ему своими серебряными голосами: «Где же ты пропадал так долго, дружище? Скорей возвращайся к нам! Давай покружимся вместе!»
— Пашка, вставай. Подъем!
Рогов открыл глаза и понял, что он — в стартовом домике, а за окном уже брезжит рассвет. Последняя ночь перед полетом прошла: сегодня старт, и он летит.
Рогов привстал с постели и увидел Диму Юрова.
— А что турист?
— Прибыл вчера на личном самолете, — сказал Юров. На пороге комнаты он обернулся и добавил: — Старт откладывается на два часа: ему пресс-конференцию понадобилось провести.
«Два часа — это вообще ни о чем, — думал Рогов, быстро одеваясь. — Два часа — это такой пустяк!»
Он давно уже разуверился в том, что полет вообще состоится. Его так часто откладывали и переносили: сначала из-за недоработок «Орбитального причала», затем из-за вечной беды нашего времени — недостаточного финансирования. Проект космического порта, грузы в котором перемещались бы без участия человека с кораблей планетных на межпланетные и обратно, не закрыли, но работы по нему шли крайне вяло. Наверное, на «Причале» можно было бы поставить крест, но вдруг перед советом директоров, как чертик из табакерки, выскакивает этот новый инвестор с деньгами, — и они летят.
Через две минуты он увидел Глеба Кощеева собственной персоной: его уже внимательно осматривали врачи.
— Салют! — ухмыляясь, подмигнул он. — Рванем в космос, а?
— Привет! Рванем, надеюсь.
— Ха, командир! Зря, что ли я столько бабла зарядил? Натурально, мы сейчас на пыльных дорогах далеких планет таких следов понаставим!
«Кощеев или пьян, или боится», — решил Рогов, и его внутренне передернуло. Но он сдержался и ничего не ответил: от этого навязанного ему космического туриста сейчас зависело многое.
После осмотра врачей они позавтракали. Надели скафандры, прошли по длинному коридору и оказались в автобусе. Через его окно Рогов глядел на первые сугробы, наметенные за ночь. Он смотрел на проносящиеся мимо огромные кедры, на ветвях которых искрились шапки снега, и по-прежнему до конца не верил, что сегодня они полетят. Но когда из-за поворота дороги стала хорошо видна ракета — уже готовая к старту, она слегка дымилась, и на стапелях ее, словно муравьи, суетились крохотные фигурки людей, — только тогда он поверил в полет окончательно.
Рогов перевел взгляд на Диму Юрова. Тот тоже смотрел на ракету: та серебрилась в лучах утреннего солнца, покрытая инеем сверху донизу. «Сожалеет, что не летит, наверное, — подумал Рогов, которого не покидало ощущение несправедливости по отношению к товарищу. — Но почему я чувствую себя виноватым? Как глупо, я же совершенно не причем! Все дело в космическом туристе с его деньгами — это он занял Димино место».
Рогов вспомнил, как генеральный конструктор «Орбитального причала» Парышев отмахнулся от его возражений: «Ты все правильно говоришь. С этим туристом мы действительно сильно рискуем. Только в космосе нельзя без риска. А если главной целью становится его устранение, тогда вместо развития выходит одно топтание на месте. Деньги Кощеева нужны нам здесь и сейчас, иначе «Причала» не будет. Вообще ничего не будет! Но если ты в одиночку справишься со сборкой первого космодока, у нас будет все: и большие деньги, и новые полеты, и развитие межпланетной инфраструктуры!»
Автобус подъехал к стартовому комплексу, космонавты в скафандрах вышли из него и были окружены тесной толпой журналистов. Засверкали вспышки фотокамер — и началась пресс-конференция. Кощеев красовался на ней, затмевая генерального конструктора. Он заливался соловьем и пускал пыль в глаза. Его панибратский жаргон куда-то делся — от него остались лишь добродушные снисходительные нотки, проскакивавшие иногда, когда он шутил.
«Кощеев со скафандром управиться не может, а какое самомнение! — подумал Рогов, и в душе его поднялась волна недовольства. — Беда с этими космическими туристами! Они понятия не имеют, что такое космос…»
Он тряхнул головой, отбрасывая тревожные мысли: пресс-конференция подходила к концу — пора начинать подготовку к старту.
Они уже направлялись к ракете, когда раздался истошный женский вопль:
— Сто-ой! Гле-ебушка! Сто-ой!
За ними бежала слегка полноватая блондиночка в черном меховом жакете.
— Подожди, Глебушка! — кричала она, стуча высокими каблучками сапог по дорожке, облицованной плиткой. — Мы же не попрощались!
Блондинка завершила свой спринт и, повиснув на шее Кощеева, запечатала поцелуем его уста. Олигарх, и без веса своей подруги страдавший от тяжести скафандра, попытался было отцепить от себя эту пиявку, но у него ничего не получалось: он лишь пыхтел, как закипающий чайник, и силился сказать что-то.
— Откуда здесь женщина?! — виновато развел руками Парышев. — Я же велел охране: у ракеты никаких баб!
— А дамочка красивая, — вздохнул Дима Юров.
— Да, очень красивая, — кивнул Рогов. — Это плохо.
— Но не слишком: она не с тобой заговорила.
— Тоже верно, — снова согласился Рогов. — Но все равно, накувыркаюсь я с туристом в космосе, поверь мне.
Они дружно сплюнули через левое плечо и направились к лифтам. Там их догнал Кощеев с лицом, перепачканным помадой.
— Надо же, Анжелка за мной из Москвы рванула, — сказал он, тяжело дыша и вытирая мясистые губы. — Любит меня, как кошка, оказывается!
* * *
Кабина лифта долго ползла вверх вдоль корпуса ракеты-носителя, а Рогов молчал и смотрел в окно — на удаляющуюся от него заснеженную землю. На высоте 20-этажного дома они вышли на площадку перед распахнутым люком.
— Удачного полета! Мягкой посадки!
Кощееву и Рогову желали удачи и трясли руки, а транспортный корабль «Скопа» уже ждал космонавтов и с легкостью принял их в свое теплое чрево. Внутри корабля было тихо и надежно: казалось, будто бы «Скопа» оберегает и заботится о них, как птица заботится о птенцах в гнезде.
Люк за ними захлопнулся, и они остались одни. Началась предполетная подготовка — на связи был Дима Юров. Точно следуя его указаниям, Рогов готовился к старту и проверял корабельные системы.
— Соколы, я — Земля-3, до старта семь минут, — наконец сообщил Юров. — Затворить гермошлемы, надеть перчатки.
Рогов выполнил команду, затем помог Глебу и доложил о герметичности скафандров.
Вот начался обратный отсчет, и они услышали:
— Ключ зажигания!
До них донесся рокот двигателей, и «Скопа» вздрогнула.
— Старт!
С каждым мгновением нарастала тяжесть перегрузки: в глазах потемнело, но когда двигатели вышли на полную мощность, Рогову стало легче. Словно остро отточенный нож, входящий в мягкое масло, транспортный корабль стремительно рассекал плотные слои атмосферы.
Странный звук раздался в наушниках. Рогов слегка повернул голову и боковым зрением разглядел лицо Кощеева: в выпученных глазах космического туриста плескался ужас. Он силился сказать что-то, но изо рта его вырвался лишь сдавленный перегрузкой хрип.
— Земля-3, я — Сокол-1, — вполголоса доложил Рогов, стараясь произносить слова, не двигая грудью. — У нас все отлично.
— Сокол-1, это Земля-3. Вас понял. Через две минуты запуск второй ступени.
Преодолевая встречный поток воздуха, «Скопа» немного раскачивалась. Но вот отлетел обтекатель, защищавший нос корабля, и полет стабилизировался. Их перестало трясти, и кабину залил яркий солнечный свет. В этот миг отключилась первая ступень. На мгновение Рогов ощутил невесомость, но почти сразу на него вновь навалилась тяжесть перегрузки и раздался мерный гул — это запустились двигатели второй ступени.
Время от времени Рогов бросал взгляд в иллюминатор, отмечая, как быстро темнеет в нем небо, как оно становится из синего фиолетовым, а затем черным. Отработала вторая ступень, включились двигатели третьей. Он докладывал обо всем Юрову: полет проходил в штатном режиме, и «Скопа», толкаемая ракетой-носителем, послушно несла космонавтов на расчетную орбиту.
Мерный рокот двигателя внезапно смолк, и в наступившей тишине раздался глухой гул, а затем протяжный скрежет.
— Эй, что творится?! — задергался в противоперегрузочном кресле Кощеев. — Авария?!
— Нет, — успокоил его Рогов, — это корабль отошел от носителя.
— Уф-ф, а я уж подумал — хана нам!
Рогов освободился от ремней и, оттолкнувшись от кресла, полетел по кабине.
— Ух ты еж мое! — выдохнул космический турист.
Кощеев ударил по застежке и громко рассмеялся, когда тело его свободно и легко поднялось в воздух.
— Ойе-е! Это чума! Круто! — завопил космический турист, кувыркаясь по кабине.
Космонавты парили в невесомости, а транспортный корабль «Скопа» бесшумно и стремительно шел по орбите, и это наполняло Рогова радостью: окончились месяцы томительной неопределенности, изматывающих тренировок и изнурительной учебы. Сквозь иллюминаторы на него смотрело давно знакомое ему черное космическое небо и необыкновенно яркие звезды, горевшие в ночи. «Встречайте меня, звезды, — сказал Рогов им. — Я вернулся, чтобы сделать мою работу!»
— Земля-3, это Сокол-1. Мы на орбите, — сообщил он затем.
— Это хорошо, — отозвался Дима, — только одна из антенн у вас не до конца раскрылась.
— Ничего себе — первые минуты полета и уже первая нештатная ситуация.
— Ну что ж с того? Сейчас ее исключают из контура связи — работай по программе дальше.
И Рогов занялся делом. Считывая параметры движения, выдаваемые автоматической системой управления, Рогов пропускал мимо ушей обильно сдобренный матерком гогот космического туриста: того по-прежнему распирала эйфория от чувства приятной легкости в невесомости. Поэтому Рогов не сразу обратил внимание на тишину, повисшую в кабине «Скопы».
— Глеб! — позвал он и оглянулся.
Космический турист, чуть вращаясь, висел в углу кабины.
— Эй! — снова позвал Рогов. — Кощеев!
В этот миг тело в скафандре немного повернулось, и за стеклом гермошлема Рогов разглядел бледное лицо космического туриста: глаза его были закрыты, по лбу и вискам стекали крупные капли пота.
— Что с тобой, Глеб?
Кощеев с трудом разлепил веки и посмотрел на него взглядом, полным муки.
— Хреново мне, — отдуваясь, простонал он. — О-о, как же мне хреново.
— Да в чем дело!?
— Кружит… Кружит меня… Где верх, где низ?! Хрен его знает! И я торчу вверх ногами… С закрытыми глазами чуток полегче, но… О-о… Щас блевану! Терпеть нету мочи.
Рогову сразу все стало ясно — Кощеев страдает от «спутниковой болезни». Было у этой мучительной напасти и другое, неофициальное название, которым космонавты ее окрестили, и Рогов считал, что это не слишком культурное название точнее отражает ее симптомы.
Рогов связался с Землей и попросил позвать генерального конструктора.
— Что у нас за бардак?! У Кощеева «блевотная болезнь»! Почему его на «горке» не покатали?!
«Горкой» называлось исследование влияния невесомости: будущих космонавтов поднимали на высоту девяти километров, после чего самолет пикировал до шести, а затем снова поднимался, — и так раз десять-двенадцать. Ощущение невесомости на «горке» возникало ненадолго, но этого времени хватало, чтобы отсеять всех кандидатов, страдающих «спутниковой болезнью».
— В Центре подготовки он от силы пару дней провел, — отозвался генеральный конструктор с Земли. — Кощеев все время был чем-то занят: бизнес у него, понимаешь ли…
— Но ведь тестирование на «спутниковую болезнь» обязательно!
— Я лучше знаю, для кого оно обязательно, а для кого нет. Думаешь, если бы он не прошел, мы его в космос не пустили? А откуда бы тогда деньги на полет взялись?
— Не знаю, откуда.
— Вот если не знаешь, то кончай возмущаться и займись делом, — сказал Парышев недовольно и отключился.
«Легко на Земле говорить: займись делом! — подумал Рогов раздраженно. — Им же не приходится с космическим туристом возиться!»
А повозиться с ним пришлось порядочно. Когда Рогов снова подлетел к Кощееву, оказалось, что тот все-таки не сдержался и его вырвало. Хорошо еще, что он был в закрытом гермошлеме — иначе бы рвотная масса разлетелась бы по всему салону «Скопы» и Рогов замучился бы ее потом пылесосить. Чертыхаясь и поминая недобрыми словами этого космического туриста конкретно и коммерческий космос вообще, Рогов схватился за пылесос и убрал рвотную массу из шлема, а затем очистил фильтры системы жизнеобеспечения скафандра.
Потом выяснилось, что Кощеев перестал отвечать на его вопросы. А когда Рогов протер влажной салфеткой лицо туриста, командиру экипажа показалось, что тот не дышит. Рогов начал было трясти Кощеева, но бесполезно: тот не реагировал.
— Все в порядке — он дышит, — успокоил Рогова с Земли врач. — И, судя по датчикам, сердце бьется нормально.
— Но почему я его растолкать не могу?
— Он спит. Только сон у него не простой, а «критический» — из-за стресса, испытанного при старте, а также из-за «спутниковой болезни».
— Какой сон, вы сказали?
— «Критический».
И врач разразился лекцией о «критическом сне»: что возникает он у людей в чрезвычайных ситуациях, когда те понимают, что выхода нет и сопротивляться далее невозможно; и как тогда такой человек засыпает беспробудным сном; и что затем можно его хоть дрыном по голове бить, но он даже не почешется.
— Так проявляет себя естественный защитный механизм организма, — пояснил в конце лекции врач, — поэтому вам даже не стоит пытаться его будить. Дайте ему как следует выспаться: как только стресс будет снят — он сам проснется.
— Если это защитный механизм, тогда пускай спит. Спасибо, доктор!
Рогов успокоился и занялся проверкой корабельных систем, а «Скопа» продолжала бесшумно рассекать пространство. Лишь изредка тишина кабины нарушалась гулом двигателей малой тяги, которые ненадолго включались для выполнения коррекции курса. Транспортный корабль шел по орбите к станции «Роса», постепенно догоняя ее, — все ближе к точке их встречи.
— Сокол-1, я — Земля-3. Турист еще не проснулся? — поинтересовался Юров.
— Нет.
— До начала торможения десять минут, начинайте подготовку к стыковке.
— Понял тебя. Начинаю.
Рогов подлетел к креслу Кощеева — а тот по-прежнему спал. Закрыв его гермошлем, Рогов надел на него перчатки, а потом связался с Землей и попросил проверить герметичность. Затем проделал ту же операцию и для своего скафандра. Теперь, если во время стыковки случится самое страшное в космосе — разгерметизация, они останутся живы.
Раздался гул двигателей. На мгновение Рогов ощутил небольшую перегрузку, но она сразу же спала — торможение прекратилось. Через полминуты двигатели снова ненадолго включились и выключились. И так продолжалось несколько минут, а скорость «Скопы» понемногу снижалась относительно скорости станции. Все было штатно: транспортный корабль, управляемый автоматической системой, по-прежнему догонял по орбите станцию, но делал это все медленнее и медленнее.
— Сокол-1! Посмотри внимательней, станция уже в зоне видимости.
Станция «Роса» была пока яркой звездой, горящей в отраженном атмосферой свете, но она быстро приближалась.
— Земля-3. Да, вижу ее. Идем точно по программе.
— Отлично! Приготовься: стыковка в автоматическом режиме через пять минут и восемь секунд.
Служебная орбитальная станция соотносилась с «Причалом» примерно так же, как соотносится на стройплощадке вагончик-бытовка с возводящимся рядом многоэтажным зданием. С разницей, что проживать на служебной станции, пока космические доки монтируются, должны не рабочие-гастарбайтеры, а космонавты. Именно поэтому орбитальная станция «Роса» называлась еще и служебной, поскольку длительное пребывание на ней космонавтов изначально не было запланировано.
Рогову вспомнилась предыстория создания служебной станции. Согласно программе развития межпланетных коммуникаций, время нахождения человека в космосе следовало всячески сокращать, поскольку из-за радиации длительное пребывание в космосе сильно бьет по здоровью. Кроме того, людям в невесомости, чтобы потом не разучиться ходить, надо регулярно заниматься на тренажерах. Станцию во время таких тренировок основательно трясло, что делало невозможным выращивание полупроводниковых кристаллов, а также применение других технологических процессов. Однако поскольку пока никакой автомат не способен выполнять нестандартные операции, а также решать постоянно возникающие проблемы, программа развития межпланетных коммуникаций допускала также использование время от времени человека — но только для сборки, монтирования, настройки, ремонта и обслуживания сложного оборудования. В общем, для всего того, что человек пока делал лучше роботов.
Пока Рогов вспоминал об этом, станция стала хорошо видна: залитая отраженным светом, она летела впереди «Скопы». Все было как в приснившемся ему на Земле сне: с раскрытыми солнечными батареями-крыльями, с антеннами-лапками и камерами-глазами, станция казалась Рогову фантастическим насекомым из волшебных сказок, которые так нравились ему в детстве.
— Сокол-1! Готовься. Через полминуты стыковка!
Корабль почти догнал станцию: расстояние сократилось до двух метров. Нос «Скопы» уже точно нацелился на стыковочный узел шлюзового модуля, когда в кабине внезапно взревел сигнал тревоги. И в то же мгновение раздался гул двигателей, и Рогова сильно тряхнуло в кресле. Он бросил взгляд на мониторы: на них мигал красный сигнал.
— Земля-3, у нас авария!
А корабль тем временем стал отдаляться от станции.
— Сокол-1, у нас тот же сигнал! — донесся встревоженный голос Юрова. — Что происходит?!
— Вместо стыковки мы улетаем назад!
Двигатели на носу корабля по-прежнему работали на полную мощность. Рогов услышал скрип — это терлось защитное покрытие скафандра о врезающиеся в него ремни.
— Сокол-1! У вас сбой в системе управления движением!
— Вырубайте ее! Быстрее!
— Вырубаю! Готово!
Двигатели смолкли, однако «Скопа» продолжала удаляться от станции.
— Сокол-1, я — Земля-1, — раздался в наушниках спокойный голос Парышева. — Электроника глючит. Систему управления мы отключили. Ничего страшного, но стыковаться придется в ручном режиме.
— Вас понял! Приступаю к ручной стыковке, — подтвердил Рогов, и тут же запустил двигатели на корме корабля, чтобы компенсировать отрицательное ускорение и еще раз подойти к станции.
Движения Рогова были точны и уверены, а руки его, казалось, жили своей жизнью и легко порхали над приборной панелью: ему очень пригодились те бесчисленные тренировки на тренажерах, сделавшие привычными многие трудные задачи. В голове же Рогова лихорадочно сменялись мысли: «Несколько часов полета, а уже две „нештатки”. Хорошо еще, что двигатели включились на носу, а не на корме!»
«Скопа» затормозила, а затем начала снова догонять станцию.
Рогов уже полностью сосредоточился на управлении, когда его вызвали с Земли:
— Сокол-1, я — Земля-3. Можешь проверить, что с туристом? Врач говорит, что его состояние изменилось.
Рогов выключил двигатели, подлетел к Кощееву и доложил:
— Земля-3, его вырвало! Придется снова прочищать фильтры.
— Сокол-1, это Земля-1, — раздался в наушниках голос генерального конструктора. — Бросай туриста и приступай к стыковке!
— Что?! Земля-1, повторите.
— Забудь про туриста и стыкуйся! Слышишь?
— Слышу вас хорошо. Но фильтры нужно прочистить…
— Сокол-1! Плевать мне на фильтры! Через двадцать минут восход. Из-за яркого солнца тебе будет сложнее стыковаться. Понял?
— Вас понял, первый. Но Кощеев может задохнуться блевотой.
— Выполняй приказ, Рогов. Плевать мне на туриста! Никто его в космос за шиворот не тянул, полетел сам. Для нас главное — это космодок. Приказываю: начинай стыковку!
— Николай Вячеславович!..
Но Парышев не желал слушать и разразился потоком нецензурной брани. Тогда Рогов уменьшил до нуля громкость, схватил пылесос и, открыв гермошлем Кощеева, начал всасывать рвотную массу. Однако перепалка с генеральным конструктором по-прежнему не выходила у него из головы — Рогова задело отношение Парышева к людям. «Похоже, космонавты для него действительно не лучше гастарбайтеров, — думал он. — Это, впрочем, неудивительно. Только в космосе с Кощеевым — я, а не он. Поэтому я буду делать то, что я считаю правильным. То, чему меня когда-то научили мои старшие товарищи!»
Уже заканчивая пылесосить, он вдруг заметил, что Кощеев открыл глаза.
— Как чувствуешь себя, Глеб? — спросил обрадовавшийся Рогов. — Тебе лучше?
Кощеев посмотрел на Рогова ошарашенным взглядом, а затем улыбнулся:
— Я вроде в норме. Не парься со мной!
Бросив пылесос, Рогов затворил гермошлем Кощеева и вернулся к пульту управления. Надо было заканчивать со стыковкой — и быстро, до восхода оставалось двенадцать минут.
Нацелив нос «Скопы» точно на шлюз, Рогов на долю секунды дал тягу кормовым двигателям — и тотчас же их выключил. Подправил слегка движение одним из боковых сопел, потом снял тягу вообще. Корабль и станция продолжали плавно сближаться, а затем активный узел «Скопы» легко и точно вошел в пассивный узел шлюзового модуля «Росы».
Корабль чуть тряхнуло, послышался краткий гул — это, создавая герметичность, сработали серводвигатели зажимов стыковочного модуля.
— Земля-3, стыковка успешно завершена, — доложил Рогов. — Переходим в шлюзовой модуль «Росы».
И в то же мгновение станция ярко вспыхнула — это выкатилось из алой короны солнце. Оно было громадное и ослепляющее — неземное.
* * *
Служебная орбитальная станция «Роса» состояла всего из пяти модулей — крохотная частичка будущей межпланетной инфраструктуры «Орбитального причала». Но чего только не случилось за то время, пока они были на ней! Им обоим крепко досталось, а в особенности солоно пришлось Рогову — неприятностей ему хватало с избытком.
Рогов вспомнил об их третьей «нештатке» и поморщился. Только они обосновались на станции, и Рогов стал готовиться к монтажу космодока, как вдруг — пожар! И как назло происходит он во время сеанса связи с Землей, когда Кощеев с Роговым отвечают на вопросы журналистов.
Представьте только: вот зрители с интересом следят за успешным бизнесменом и миллиардером Глебом Александровичем Кощеевым, который с улыбкой бывалого космопроходца на устах описывает свои впечатления. А вот в следующий миг те же зрители с изумлением наблюдают онлайн, как тот же Глеб Александрович начинает беспорядочно метаться по станции, отчаянно вопя: «О-о! Паша, че за фигня?! Горим! Капец нам! Пожар!»
Да, оконфузились они на той пресс-конференции основательно. А какой бардак поднялся тогда в прямом эфире — это уму непостижимо! Журналистов, конечно, сразу отключили, но что за тарарам пошел по обсуждениям и блогам! И какие только версии потом не высказывались! А самая невероятная из них: пожар был инсценирован Глебом Кощеевым специально, чтобы привлечь внимание журналистов и блогеров. Ну что за бред несут эти масс-медиа!
Кощеев первым почуял запах горелой изоляции и перепугался. А командира экипажа вопли туриста и дым, наоборот, сначала вогнали в ступор, хотя он сотню раз отрабатывал эту ситуацию на Земле. Только одно дело — тушение пожара на тренажерах, и совсем другое дело — когда ты по-настоящему горишь в космосе. Это действительно страшно. Хорошо еще, что окрик генерального конструктора быстро привел Рогова в чувство: «Павел, мать твою! Не тормози, туши пожар! Ты справишься! Давай же!»
Оказывается, загорелась кислородная шашка. Открытого пламени не было, но дыма выделяла она порядочно. А потом Рогов увидел, как начал прогорать защитный фильтр и из отверстий в нержавейке полетели искры. И тогда вопросы «Почему горит?» и «Что делать?» разом вылетели из его головы. Страха не было, руки Рогова действовали сами собой: он работал четко и уверенно. Да и турист тоже не подкачал — перестал метаться и принялся усердно помогать.
Когда пожар был потушен, Рогов загнул третий палец и поздравил туриста с третьей нештатной ситуацией.
— А сколько, Паша, по ходу полета бывает «нештаток»? — спросил Глеб, вытирая пот, лившиеся градом.
— Зависит от срока пребывания на орбите. Для нашего полета три «нештатки» — это много.
— Так мы свое уже получили, и дальше все ровно будет!
Но зарекаться не стоило: «нештатки» продолжали сыпаться на космонавтов, как из рога изобилия. Затем случился отказ системы, производящей кислород. Следом возникла проблема с терморегуляций, и решать ее пришлось весьма срочно — то стуча зубами от лютого холода, то страдая от изнуряющего жара, словно находились они в турецкой бане, а не в космосе. А когда сбойнула система очистки воздуха от углекислоты, они чуть не задохнулись.
А самая кошмарная «нештатка», разгерметизация, произошла, когда резервная «Скопа» устроила им столкновение в космосе. Резервный транспортный корабль прибыл с Земли с дополнительными модулями для космодока. Система управления в резервной «Скопе» была та же, поэтому Рогов уже ждал от нее неприятностей и успел проинструктировать Кощеева — иначе все могло бы закончиться трагично.
Разумеется, Рогов ничуть не удивился, когда резервная «Скопа» взяла да протаранила станцию. Какое у них с Кощеевым светопреставление тогда началось! Даже вспоминать не хочется.
В общем, через две недели Рогов замучился загибать пальцы и окончательно запутался в подсчетах нештатных ситуаций. После всего случившегося многие в Центре управления полетами их жалели: «Ну и досталось же вам! Солоно же вам пришлось!» Но сам Рогов так уже не думал — после пожара на станции он ощутил настоящий восторг. Никогда прежде не испытывал он такого чувства и стал воспринимать станцию как живую, словно у нее были свои секреты, в которые Рогов смог проникнуть. Голова его теперь работала с опережением, постоянно оценивая происходящее и просчитывая, какие шаги нужно будет предпринять, если возникнут новые затруднения. И это было до невероятности круто!
* * *
Рогов ухватился за поручни и встал на обрезе шлюза. Станция шла в ночи, и он вновь видел черное космическое небо, усеянное ярчайшими звездами. Тишина окутывала его. Было так тихо, что Рогов слышал, как бьется его сердце. Слышал свое дыхание. Слышал, как звезды смеются и шепчут тихими серебряными голосами: «Рогов, ты вернулся! Иди же в наш хоровод, дружище! Давай потанцуем вместе!»
Каждый новый выход в открытый космос давался Рогову все трудней. Он остановился на обрезе, не только ради того чтобы полюбоваться бескрайним космосом, но чтобы просто перевести дух. Рогов устал, устал по-настоящему. Все было бы хорошо и по плану, если бы не эта чехарда с «нештатками», которая его вымотала.
А нештатные ситуации продолжали его преследовать. Новые перчатки, изготовленные специально на заказ по размеру его рук, были удобными и казались надежными. Но в космосе давление десять в минус девятой степени — и вот перчатки деформировались, и теперь его пальцы болтались в них.
— Возьми перчатки Кощеева, — посоветовал ему генеральный конструктор.
— А если и скафандр не выдержит?
— В космосе полно всяческих «если», — отмахнулся Парышев. — Остался последний модуль. Заканчивай монтаж!
Понятно, для Парышева главное — дело. А что Рогов рискует жизнью — это пустяк, о котором даже разговаривать не стоит.
Рогов вздохнул и легко оттолкнулся от поручня.
— Земля-3, я на монтажной орбите, — сообщил он.
— Отлично! Приступай к подключению.
Его координировали с Земли, а Рогов шел точно по программе — но с каждой минутой работать было все тяжелей. Жаркий пот заливал его лоб, брови и глаза. Воздух с хрипом вырывался из его груди. От усталости тошнило, и в голове увесистым молотом стучала кровь.
— Сокол-1, у тебя давление зашкаливает, — донесся голос Димы, искаженный помехами. — Отдыхай пять минут. Перерыв!
Рогов расслабился и посмотрел вниз. Земля величественным голубым шаром стремительно неслась в пространстве, и было хорошо видно, как под ним медленно смещается необъятная выпуклая поверхность Атлантического океана, кое-где прикрытая архипелагами и островами белых облаков.
— Сокол-1, пять минут прошли. Продолжай сборку.
— Понял, приступаю к работе.
— Не спеши, Паша! Все идет как надо.
В открытом космосе следует избегать резких движений. Поэтому для сборки в невесомости была придумана специальная лебедка, которую космонавты, из-за сходства ее работы с процессом, описанном в басне Крылова, шутливо прозвали «Лебедем».
Рогов завел последний фал-трос в механизм лебедки и запустил сервомотор. Модуль плавно вышел из отсека «Скопы» и медленно пополз к Рогову. Подтянув модуль, Рогов отсоединил лишние тросы. Теперь нужно было точно попасть в стыковочный узел и накинуть зажимы. Ему пришлось болтаться в открытом космосе еще минут двадцать, прежде чем он справился и с этой задачей.
— Земля-3! Узлы совмещены, — доложил Рогов. — Включайте серводвигатели.
Стыковочный узел намертво зафиксировал соединение с космодоком, и модуль тряхнуло.
— Стыковка завершена, — сообщил радостный голос Димы. — Поздравляю с монтажом первого космодока!
— Отличная работа, Павел. Поздравляю нас всех! — сказал генеральный конструктор торжественно. — Сегодня человечество сделало еще один шаг в будущее, и этот шаг — наша общая победа!
Далеко внизу из голубых вод Атлантического океана уже поднимались сверкающие на солнце ледяные торосы. Это была Антарктида — самый холодный континент Земли. А Рогов парил в пустоте рядом с собранным космодоком и слышал, как в Центре управления полетами люди хлопают ему и поздравляют друг друга с успешным окончанием работ.
— Сокол-1, я — Земля-3. Возвращайся на станцию. Не торопись, потихоньку.
— Понял, возвращаюсь.
— Паша, нам сообщили, что связь может начать барахлить — спутники зафиксировали повышенную солнечную активность. Не волнуйся, если мы пропадем на какое-то время.
— Хорошо, не буду.
Околополярная орбита с наклонением 97 градусов, выбранная для «Причала», давала множество выгод при перевозке межпланетных грузов. Однако полярные области не защищены магнитосферой, поэтому из-за высокой солнечной радиации связь иногда портилась.
Рогов не спеша сматывал страховочный трос. Через каждый метр на нем были вделаны колечки, которые он нанизывал на специальный замок. Он закреплял в замке очередное кольцо, когда оно вдруг вылетело из его руки. Рогов попытался его ухватить, но кольцо снова вылетело. Его руки и пальцы болтались в скафандре — снова деформация!
— Земля-3! У меня проблема. Кроме перчаток, у меня еще и рукава раздуло! Что делать?!
В Центре управления полетом сразу поднялся неимоверный гвалт, и его закидали вопросами. Но когда прошло пять минут, Рогов понял, что совещаться с Землей некогда. Ему срочно требовался хороший совет, как действовать дальше, но именно с советами все было непросто — специалисты ЦУПа не желали брать на себя ответственность.
Дима Юров тоже это понял, потому что сказал:
— Сокол-1, у тебя кислорода осталось на сорок минут. Не теряй времени! Ноги и плечи и у тебя работают: толкнись от модуля и лети к станции.
— Понял, Земля-3.
Рогов бросил сматывать страховочный трос. Несколько секунд полета — и ему удалось уцепиться за антенну. Подтянув себя к корпусу космодока, он сильно оттолкнулся ногами и, словно белка, перескакивающая с ветки одного дерева на ветку другого, полетел к ближайшему модулю станции.
Резкий удар! Грудью он врезался в модуль, отлетел рикошетом вбок, но в последний миг успел зацепиться предплечьем за антенну. Он остановился, чтобы отдышаться — эта космическая эквилибристика давалась ему с огромным трудом.
А в ЦУПе специалисты по-прежнему не могли прийти к единому мнению, и генеральный конструктор, не выдержав, покрыл сотрудников многоэтажным матом, а потом обратился к Рогову:
— Сокол-1, я — первый! Слушай меня внимательно, Паша! Среди чепухи, которую здесь нагородили, есть одна дельная мысль… возможность…
В это мгновение связь прервалась, и в эфире послышался треск, а потом голос генерального конструктора зазвучал с перебоями вновь:
— Используй ее… закрыть люк. Надо… на… и сбросить… Но это рискованно, ты можешь…
— Земля-1, не понял вас! Повторите! — закричал Рогов. — Какая возможность?!
Но вместо ответа раздался треск, и связь с Землей окончательно пропала. Рогов немного подождал, с тревогой вслушиваясь в сухое потрескивание пустого эфира, но связи по-прежнему не было.
— Паша, ты сейчас где? — долетел до него голос Кощеева.
— Я у станции. Уже рядом. Но, похоже, я не смогу закрыть люк. Скафандр сильно раздуло.
— Блин! Как тебе помочь, Паша?
— Да как ты поможешь! Помолчи лучше. Я иду к шлюзу, а там посмотрим.
Рогов был вымотан и выжат как лимон. Огромным усилием воли он заставил себя продолжить полет вдоль модуля. «Что же сказал генеральный? Какая единственная возможность?» — напряженно размышлял он, отталкиваясь и из последних сил цепляясь за выступающие конструкции станции.
Наконец Рогову с большим трудом удалось добраться до шлюза.
— Глеб, я на месте, — произнес он, с хрипом выбрасывая слова из горла. — Сейчас войду и закрою люк.
— Давай! Все будет путем!
Рогов попробовал войти в шлюз, но у него ничего не вышло — плечи застряли в узком проеме люка. Тогда он уперся ногами в обрез и крышку люка и стал проталкиваться — сначала одним плечом, а затем другим.
— А-а, блин! — хрипел Рогов, пытаясь втиснуться внутрь. — Не получается!
— Давай, Паша! — приободрил его Кощеев. — Лезь!
— Застреваю я… Нужно как-то иначе.
Наконец Рогов сдался. Тяжело дыша и обливаясь потом, он висел в пустоте на пороге шлюза, в двух шагах от спасения, и было ему так жалко себя, так обидно, что жизнь его скоро закончится, и больше ничего не будет. А миллиарды ярчайших звезд на бескрайнем черном небе все так же кружили вокруг него в танце. «Куда же ты, Рогов? — шептали они своими тонкими нежными голосами. — Не уходи, дружище! Останься с нами навсегда!»
Мысли Рогова оборвал тревожный окрик Кощеева:
— Не тормози, Паша! У тебя кислород на исходе!
— Да что тут поделаешь? Похоже, со мной все.
— Ты охренел?! Не дури, лезь!
— Куда, лезь?! Я уж и так, и сяк — не прохожу.
— А давай я тебя втащу!
— Как?
— Да без проблем! Натяну скафандр, разгерметизирую станцию и по-быстрому втащу.
— Чего?! Да ты не справишься.
— Да запросто, не парься! Забыл, как корабль в нас влепился? А я все помню: и разгерметизацию, и как мы с тобой потом корпус латали!
Жить очень хотелось, и идея Кощеева казалась Рогову привлекательной. Он уже готов был согласиться, но подумав как следует и взвесив все за и против, устало вздохнул:
— Нет, Глеб. Спасибо за предложение — только ничего не получится.
— Это еще почему?!
— Тебе меня не втащить — у скафандра плечи раздуло на лишних сантиметров двадцать.
— Блин! Что же делать?!
— Не надо ничего делать. Перейдешь в «Скопу» — и тебя спустят на автоматике.
— Какого хрена?! Кто я по-твоему, сука распоследняя?
— Да причем здесь это?! Вместе тогда погибнем!
— Да че за фигня?! Почему?!
— Я же говорю — из-за деформированного скафандра. Даже если ты меня втянешь как-то, люк все равно потом не закрыть. Забыл, что ли? У тебя мои перчатки, а их тоже раздуло.
— Вот твою ж мать! Куда ни глянь, везде клин, — выругался в сердцах Кощеев и, помолчав немного, спросил: — А ты въехал, о чем Парышев спич толкал, когда связь пропала?
«Что же пытался сказать генеральный, когда прервалась связь с Землей?» — лихорадочно размышлял Рогов.
— Парышев говорил о чем-то важном, — сказал он вслух. — Есть какой-то способ, как закрыть люк… Для этого надо сбросить что-то. Что я могу сбросить и почему это опасно?
И вдруг ответ пришел сам собой. «Да как же я сразу не догадался! Все дело в этом новом скафандре! В нем можно выставить разное давление и работать в двух режимах — на низких и высоких орбитах. Ну точно — вот что Парышев имел в виду!»
— Глеб! Есть, кажется… Нашел! Может, это сработает…
— Да ну?! — вскинулся Кощеев. — Говори!
— Я могу переключить режим скафандра. Разница между внешним и внутренним давлением уменьшится, и деформация сойдет на нет.
— Супер! Так не тормози, переключай!
— Да… Но риск действительно есть.
«Переключение режима по инструкции запрещено, — с волнением думал Рогов. — Это похоже на быстрый подъем с глубины в дайвинге и чревато если не смертью, то по меньшей мере кессонной болезнью».
Он представил себе последствия: как его глаза проваливаются, а тело раздувается, — и Рогова передернуло. «Хотя вряд ли азот закипит в крови — я ведь более двух часов кислородом дышу».
— Надо попробовать! — наконец решился он. — Глеб, слушай меня внимательно. Я сейчас переключу режим работы скафандра, сброшу лишнее давление и войду в шлюз. Проблем быть не должно, но мало ли… Короче, если я перестану отвечать, не пытайся меня втаскивать.
— Нет, командир! Я тебя там не брошу!
— А я приказываю: не лезь за мной. Понял?!
— Какого хрена?! Я по-любому тебя вытяну!..
Кощеев все еще спорил, но Рогову было уже некогда пререкаться с ним — кислорода оставалось меньше чем на двадцать минут. Медлить больше нельзя — настал решающий миг. Он окинул взглядом ярко горящие звезды, улыбнулся им на прощание и переключил режим работы скафандра.
Раздался резкий хлопок — и Кощеев оборвал поток слов.
— Паша, не молчи, — с тревогой позвал он затем. — Пашка! Ты жив?! Рогов, твою мать! Скажи хоть что-нибудь!
Но в ответ он услышал лишь потрескивание пустого эфира.
* * *
Разгерметизация станции обернулась целой кучей проблем, и космонавты замучились их разгребать. Но когда они справились с трудностями и отоспались, Рогов сходил в транспортный корабль и вернулся с фляжкой коньяка, тайно провезенной им на орбиту.
Он бросил взгляд на осунувшееся лицо Кощеева — немного коньячку ему точно не повредит. Да и Рогову тоже не помешало бы немного расслабиться.
— Глеб! — позвал он. — Выпить хочешь?
— Да ты гонишь! — Кощеев осовело посмотрел на Рогова. — Откуда здесь бухло?!
Рогов показал фляжку и усмехнулся:
— Контрабанда, первая межпланетная контрабанда! Дерябнем по маленькой, а?
Кощеев забыл, что находится в невесомости, резко дернулся и улетел головой в переборку каюты.
— Ой же твою мать! Больно!
— Не кричи, — попросил Рогов. — А то сейчас на Земле хай поднимется. Алкоголь в полете запрещен вообще-то. Категорически.
Но было уже поздно — крик привлек внимание в Центре управления полетами.
— Ну ты молодец, Рогов! Догадался, — послышался недовольный голос генерального конструктора. — Ты бы еще кальян в космос контрабандой провез!
— Но Николай Вячеславович! Мы…
— Я уже шестьдесят лет Николай Вячеславович! Ты хотя бы людей постеснялся! В ЦУПе операторы-девушки работают, а вы прямо под камерой квасите. На орбите! Ну скажи, Павел, какой ты всем пример подаешь?
— Плохой пример, наверное. Зато коньячок нам сейчас точно не повредит — стресс снять…
— Ага, вам-то не повредит! А что потом от перегара вашего с системой регенерации воздуха будет?
— Да ничего с системой регенерации не случится. Коньяка четыреста грамм всего — мизер. Просто так, чтобы отметить.
— Отметить?! Вот если бы не Кощеев, который тебя втащил, когда ты сознание потерял — не отмечать нужно было бы, а поминки по тебе справлять. В рубашке ты родился, Павел!.. Ладно, так уж и быть — сейчас распоряжусь, чтобы камеры отключили. Выпивайте спокойно.
— Спасибо, Николай Вячеславович!
— Да чего спасибо?! Отмечайте. Тем более есть что отметить: системы первого космодока прошли тестирование — завтра спускаем вас на Землю. Ну и переволновался я с вами — вот сейчас пойду и тоже коньячка накачу!..
В тот день запрет на спиртное был нарушен самым наглым и беспардонным образом, а космонавты, не таясь, пили коньяк в отсеке научного модуля.
Они успели наполовину опорожнить флягу, когда Рогов поинтересовался:
— Глеб, а чего тебя в космос потянуло? Только честно.
Перед ответом Кощеев захотел выпить — только пить в невесомости нужно было умеючи. Кощеев поднес горлышко фляги ко рту. Как научил его Рогов, он сначала запрокинул голову, а затем быстро прижал подбородок к груди — и влил в себя точно двадцать пять граммов коньяка.
— Другому бы в морду рассмеялся — не его это дело, а тебе все как есть скажу, — ответил затем он. — Зауважал я тебя, Паша! Я же слышал, как Парышев на тебя орал. А ты все равно стыковку корабля ради меня бросил!
— В космосе нельзя иначе. Если не поможешь товарищу сегодня, завтра некому будет помочь тебе.
— Я тоже это догнал — потом, когда в нас «Скопа» врезалась. И что бабки мои в космосе ничего не решают.
— То-то и оно! Но для чего тебе космос, а?
— Мне в большую политику до зарезу надо. Наши пацаны так прямо мне и сказали: «А иди-ка ты, Глеб, в парламент — блюсти интересы консорциума. Покрутись в комиссиях, протолкни законы для бизнеса правильные: большие бабки защищать надо — иначе отожмут их».
Рогов усмехнулся и указал на заснеженные складки Гималаев, медленно проплывающие под ними:
— Где парламент, а где космос. Причем здесь политика?
— Космос — это уже моя хотелка. В детстве, чисто как все пацаны, я космонавтом мечтал стать. Ну и вспомнил об этом. Подумал, что везде был, а вот в космосе не довелось еще. Я так прикинул: народу, избирателям то есть, космос зайдет по-любому. Только если на выборы сразу идти, то потом меня уже фиг кто на орбиту пустит.
— И как тебе космос?
— Капец как жестко! Если по правде, я в полном шоке. Да как вы летаете вообще!
— У нас особенный полет выдался. Обычно «нештаток» бывает гораздо меньше, — пояснил Рогов. — Но ты молодец — в одиночку смог меня втянуть.
— Ерунда! Я ж на станции за две недели почти своим стал. Ну а как связь вернули, мне ребята с Земли подмогли.
— Все равно ты рисковал — у тебя же перчатки тоже раздуло. Ты как люк сумел ими закрыть-то?
— Да на раз-два! Я ж боксом занимаюсь, чтобы всегда в норме быть, — улыбнулся Кощеев. — Как на тренировке обмотал пальцы бинтами — и сразу сели перчаточки как влитые.
Рогов взял у Кощеева флягу. Остатки коньяка скользнули по горлу, и он почувствовал, как от желудка по всему телу разливается приятное тепло. Несмотря на строгий запрет на алкоголь, иногда глоток коньяка в космосе — это самое то.
— А все же ты не дрогнул, — заметил Рогов с одобрением. — Хотя знал, что космос может тебя убить.
Кощеев смотрел в иллюминатор. За тонким корпусом «Росы» чернело космическое небо, густо усыпанное яркими звездами. Станция на скорости восемь километров в секунду стремительно шла в ночи, но горизонт уже начинал светлеть — они входили в утро.
— Да чего там, забудь. — Кощеев обернулся к Рогову. — Ты лучше глянь, как здесь красиво. Никогда бы не подумал, что в космосе так офигительно красиво может быть!
— Да, Глеб. Очень красиво. И никакая камера не сможет этого передать: станешь снимать звезды — не получится Земля. А сфотографируешь Землю — завалится горизонт.
Плавно перетекая из одного полутона в другой, черный бархат космического неба начал быстро сменяться другими цветами: фиолетовым, синим, голубым и оранжевым. А затем из ярко-красной короны у края Земли выкатилось громадное солнце. Несколько секунд — и корона растаяла. Солнце стало меньше, но зато ярче — и понеслось им навстречу.
— Нам часто твердят о перенаселении, что девять миллиардов людей для Земли — это почти что катастрофа, — сказал в задумчивости Рогов, глядя на восход солнца. — Но стоит только раз слетать в космос, и ты понимаешь, насколько он необозримо велик. Понимаешь, что на самом деле нас мало, слишком мало, чтобы постичь и освоить этот беспредельный и невероятно огромный мир.
— Да, брат, космос — это тема, — кивнул Кощеев. — Я ж чисто по кайфу хотел слетать, а теперь вижу — тут помощь нужна. Как в парламент пройду — буду пробивать вам финансирование.
— Что ж, думаю, Парышев это оценит, — улыбнулся Рогов. — А вообще, неплохо было бы тебе еще такой закон провести: чтобы всех кандидатов в президенты как туристов на орбиту вывозили. Чтобы знали, что мир гораздо больше, чем им кажется!
Кощеев содрогнулся от смеха и снова чуть не врезался головой в перегородку.
— А что? — продолжал Рогов, становясь серьезным. — Если говорить откровенно, я действительно считаю, что всех влиятельных людей стоит отправлять в космос — хотя бы на пару недель перед тем, как они займут свои посты. Уверяю тебя, Глеб, когда они вернутся, у них появятся совершенно другие желания и цели. И вообще, чем больше людей побывает на орбите, тем яснее для всех станет эта простая истина: для покорения космоса нам нужны миллиарды умных, добрых и смелых людей. И тогда, быть может, окончатся бесконечные конфликты и постоянные войны и человечество, наконец, вырвется за пределы нашей планеты…
Они еще долго беседовали, бросая время от времени взгляды на Землю, медленно проплывавшую внизу. Затем солнце исчезло за горизонтом, и ночь окутала станцию. Рогов снова увидел яркие звезды на черном космическом небе, которые смотрели на него и Кощеева сквозь иллюминаторы. Звезды терпеливо ждали — ждали, когда их разговор закончится, чтобы снова позвать космонавтов в свой невероятно огромный, беспредельный мир.