Не сносить
1
Кир увидел его на третьем витке.
Сигнатура была… неправильной. Слишком яркой для остова, слишком стабильной для обломка. Он перепроверил показания, постучал по экрану — тот мигнул, но цифры не изменились. Триста двенадцать метров. Реактор активен.
Свежий остов. Первый за два года.
Кир выключил двигатель и позволил прыгуну дрейфовать. Топлива оставалось мало. На активные маневры не хватит, но на разгон и торможение у Узла — должно. Он прикинул расстояние: восемнадцать часов на инерции, если повезёт с траекторией. Прикинул, сколько дадут за информацию о свежем остове с работающим реактором.
Достаточно, чтобы купить новые уплотнители. Достаточно, чтобы Лиза перестала кашлять по ночам.
Он развернул прыгун носом к цели.
Скафандр скрипнул на сгибах — дед носил его двадцать лет, отец ещё пятнадцать, теперь очередь Кира. Левый рукав был от другой модели, темнее на два тона. Шлем сидел плотно, пах потом и резиной, и чем-то ещё — чем-то, что Кир давно перестал замечать.
Он включил двигатель. Прыгун вздрогнул. Через визор было видно, как звёзды медленно поползли в сторону.
2
Цель приближалась.
Это был не остов.
Кир понял это, когда до объекта оставалось двенадцать километров. Корпус не вращался. Антенны двигались — медленно, синхронно, как щупальца. На носу горели огни: зелёный, белый, зелёный. Навигационные.
Корабли на кладбище не включали навигационные огни. Некому было сигналить.
Он сбросил скорость. Прыгун дёрнулся, топливный индикатор мигнул красным — осталось на торможение у цели и ничего больше. Кир выругался беззвучно. Шлем поглотил звук.
Объект продолжал приближаться. Теперь Кир различал детали: гладкий корпус без следов коррозии, модульная структура, захваты на корме — восемь штук, сложенные вдоль бортов. Ни иллюминаторов, ни шлюзов для людей. Ни одной метки, ни одного имени.
Машина.
Кир включил пассивное сканирование. Данные поползли по экрану: состав корпуса, энергетический профиль, траектория движения. Он читал их, и руки на джойстике холодели внутри перчаток.
Траектория вела к центру кладбища.
3
Сборщик.
Слово всплыло из памяти — из бормотания стариков на Узле после третьей порции рециркулята. Автоматические корабли, говорили они. Прилетают раз в сто лет, забирают металл. Никто не видел, но все знали кого-то, кто знал кого-то.
Кир считал это чушью. Теперь чушь висела в четырёх километрах от его прыгуна, и её захваты разворачивались.
Он смотрел, как механические руки раскрылись веером — каждая длиной с его корабль. На концах блестели резаки. Плазменные, судя по спектру. Достаточно, чтобы вскрыть любой остов за минуты.
Сборщик не менял курса. Он двигался к кладбищу медленно, уверенно, как человек идёт к накрытому столу.
Кир прикинул время. Десять часов до первых остовов. Тридцать пять — до маяка. Сорок — до Узла.
Маяк.
Ждущие твердили об этом четыреста лет: однажды придёт корабль извне. Услышит сигнал. Заберёт достойных.
Корабль пришёл. Услышал. Прилетел забрать.
Только не людей.
4
Топлива хватило на разворот.
Кир летел к маяку на инерции, выжимая из прыгуна всё, что мог. Система жизнеобеспечения работала на семьдесят процентов — правая панель мигала жёлтым уже третий час. Он отключил обогрев ног, потом рук. Пальцы в перчатках потеряли чувствительность где-то на восьмом часу.
Он не спал. Каждые полчаса проверял показания: сборщик приближался. Разрыв сокращался.
На двенадцатом часу он увидел первый остов — ржавую тушу контейнеровоза, мёртвого уже лет сто. Сборщик прошёл мимо. Кир выдохнул и тут же пожалел: выдох осел инеем на внутренней стороне визора.
Рука дёрнулась к лицу — машинально— и ткнулась в стекло снаружи. Шов на запястье хрустнул от резкого движения. Нитки расходились. Ещё один ремонт, ещё одна неделя работы для Лизы. Если будет ещё одна неделя.
На двадцатом часу показался маяк.
5
Маяк построили из трёх сваренных модулей: жилой отсек, реакторный, антенный. Реактор работал на минимуме — хватало на передатчик и базовое жизнеобеспечение.
Антенна вращалась медленно, раз в девяносто секунд, и с каждым оборотом отправляла в пустоту древнюю аудиозапись, наложенную на несущую частоту. Хриплый голос первого Смотрителя: «Мы здесь. Мы ждём. Заберите нас». Четыреста лет. Семнадцать поколений. Триллионы импульсов в никуда.
Кир причалил к стыковочному узлу. Прыгун лязгнул о металл, вибрация прошла через корпус, через скафандр, через кости. Он отстегнулся и поплыл к шлюзу.
Внутренний люк открылся с шипением. Воздух ударил в лицо — тёплый, влажный, пахнущий хлореллой и человеческим телом. Ноги мягко потянуло вниз — жилой модуль вращался, давая треть g. Кир стянул шлем и вдохнул полной грудью.
— Кочевник.
Голос был женский, низкий. Кир обернулся.
Она стояла в проёме — женщина лет сорока, в комбинезоне из трёх разных тканей. Волосы коротко острижены, на шее татуировка: три кольца, переплетённых. Ждущая до мозга костей.
— Сигнал принят, — сказала она. — Отключай двигатели, отдыхай. Торговля утром.
— Нет времени.
Кир оттолкнулся от стены и поплыл к ней. Женщина не отступила.
— Корабль, — сказал он. — Извне. Идёт сюда.
6
Её звали Вера. Она родилась на маяке, выросла на маяке и собиралась умереть на маяке — но не раньше, чем увидит корабль.
Теперь она смотрела на данные с прыгуна и молчала.
В отсеке было тесно: пять человек, три койки, стены, покрытые резьбой. Имена. Сотни имён, вырезанных за столетия. Кир узнал несколько — старые фамилии, ещё с первых кораблей.
— Триста метров, — сказала Вера наконец. — Реактор активен. Захваты.
— Сборщик.
— Это может быть разведчик. Перед основной миссией.
Кир покачал головой.
— Он режет. Я видел. Прошёл мимо старого контейнеровоза — не остановился. Ищет что-то конкретное.
— Что?
— Металл. Ресурсы. Нас.
Вера отвернулась от экрана. Её лицо ничего не выражало — маска, отработанная годами.
— Маяк работает четыреста лет, — сказала она. — Мы звали. Нас услышали.
— Нас услышали. Но пришли не за нами.
— Ты не знаешь этого.
— Я видел захваты. Видел резаки. Там нет шлюзов для людей. Нет кают. Нет ничего для живых.
Вера молчала. За переборкой гудел реактор — низкий, ровный звук, который слышали все, кто жил на маяке. Звук надежды, как говорили старики. Звук веры.
— Выключи маяк, — сказал Кир.
7
— Нет.
Вера произнесла это без колебаний. Как будто ждала вопроса. Как будто отвечала на него всю жизнь.
— Если он идёт на сигнал, — сказал Кир, — маяк приведёт его прямо сюда. К нам. Ко всем.
— Маяк работает четыреста лет.
— И четыреста лет никто не приходил. Может, потому что сигнал слишком слабый. Может, потому что слишком далеко. А может, — он наклонился ближе, — потому что те, кто услышал раньше, не были заинтересованы в спасении.
— Ты кочевник. Вы не верите.
— Я верю в резаки. Верю в захваты. Верю в то, что видел своими глазами.
Вера обернулась к остальным. Их было четверо: двое мужчин, женщина, подросток лет четырнадцати. Все смотрели на неё. Все ждали.
— Мы не выключим маяк, — сказала она. — Это единственное, что у нас есть.
— У вас есть жизни.
— Жизни без надежды — не жизни.
Кир хотел возразить, но не успел. Подросток — мальчик с тонкими руками и старыми глазами — поднял руку.
— Он смотрел на экран с данными прыгуна, не на Кира. — Судя по вектору, он ускоряется на подходе к массивным объектам.
Все обернулись к нему.
— Тридцать часов, — сказал Кир. Мальчик читал траектории. Интересно. — Может, меньше. Зависит от того, остановится ли он по пути.
— А если остановится?
— Тогда больше. Но это не меняет главного.
Мальчик кивнул. Он смотрел не на Кира — куда-то сквозь него, в стену с именами.
— Мой прадед вырезал здесь своё имя, — сказал он. — И дед. И отец. Я тоже вырежу. Это важнее, чем жить.
Кир открыл рот и закрыл снова. Ему нечего было ответить.
8
Он нашёл её в реакторном отсеке.
Вера сидела у стены, прижавшись спиной к тёплому металлу. Глаза закрыты, руки сложены на коленях. Гудение реактора здесь было громче — оно проникало в кости, вибрировало в груди.
— Я думала, ты улетишь, — сказала она, не открывая глаз.
— Топлива нет.
— Можешь взять у нас. Хватит до Узла.
Кир сел рядом. Металл грел даже через комбинезон. Тепло. Он и забыл, что так бывает.
— Почему ты не хочешь выключить? — спросил он.
— Ты не поймёшь.
— Попробуй.
Вера открыла глаза. В полутьме отсека — чёрные, без зрачков.
— Мой прапрадед был на первом корабле, — сказала она. — Том, который застрял. Он мог уйти — топлива хватало на одного. Но он остался. Потому что верил: за ними придут.
— Не пришли.
— Пришли. Только не тогда.
— Это не спасатели.
— Откуда ты знаешь?
Кир молчал. Он думал о захватах — восемь штук, каждый длиной с его прыгун. Думал о резаках, о гладком корпусе без единой царапины. О том, как сборщик прошёл мимо мёртвого контейнеровоза, не удостоив его взглядом.
— Я не знаю, — признал он. — Но я видел достаточно.
— А я видела достаточно здесь. Видела, как люди умирают без надежды. Это хуже, чем умереть от сборщика.
— Это не твоё решение. Не только твоё.
Вера усмехнулась.
— На маяке живут пять человек. Четверо — моя семья. Один — ты. Чей голос лишний?
9
Кир не спал.
Он лежал в гамаке, который ему выделили, и смотрел в потолок. Потолок был покрыт резьбой — не имена, узоры. Спирали, круги, линии. Кто-то вырезал их давно, может, сто лет назад. Может, больше.
Воздух пах хлореллой. На языке стоял вкус рециркулированной воды — плоский, мёртвый вкус, к которому привыкаешь, но никогда не забываешь.
Он думал о Лизе. О её кашле, который становился хуже с каждым месяцем. О том, что новые уплотнители стоят столько, сколько они не заработают за год. О том, что информация о сборщике — если он вернётся на Узел — стоит ещё больше.
Если вернётся.
Он думал о маяке. О четырёхстах годах сигналов в пустоту. О людях, которые родились здесь, жили здесь, умирали здесь — и всё ради веры в корабль извне.
Корабль пришёл.
Кир закрыл глаза. За переборкой гудел реактор. Антенна вращалась — он чувствовал её движение, лёгкую вибрацию каждые девяносто секунд.
«Мы здесь. Мы ждём. Заберите нас».
Сигнал уходил в пустоту. Сборщик приближался.
10
Утром — если можно называть утром время, когда включается основное освещение — Кир нашёл мальчика у антенного узла.
Подросток сидел на полу, прижавшись к стене. В руках — резец, старый, с деревянной рукояткой. Рядом лежал разобранный сканер — Костя, видимо, чинил его перед тем, как взяться за стену. Он вырезал что-то на металле.
— Что делаешь? — спросил Кир.
— Имя.
— Чьё?
Мальчик поднял голову. Глаза красные, веки припухшие.
— Своё.
Кир сел рядом. Резьба была неглубокой, неуверенной — буквы кривые, неровные. Но читаемые.
КОСТЯ. И дата.
— Ты не умрёшь сегодня, — сказал Кир.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я не дам.
Костя усмехнулся. Усмешка была взрослой, усталой — такой не должно быть у четырнадцатилетних.
— Ты не сможешь остановить сборщик.
— Может, и нет. Но могу попробовать.
— Зачем?
Кир не ответил сразу. Он смотрел на стену с именами — сотни, может, тысячи. Некоторые почти стёрлись, другие были свежими. Каждое — чья-то жизнь. Чья-то смерть.
— У меня есть жена, — сказал он наконец. — На Узле. Она болеет.
— И ты хочешь вернуться к ней.
— Я хочу, чтобы она жила. Чтобы ты жил. Чтобы все жили.
Костя отложил резец.
— Вера не выключит маяк. Никогда.
— Я знаю.
— Тогда зачем ты здесь?
Кир встал. Посмотрел на антенный узел — массивную конструкцию из труб и кабелей, уходящую в потолок.
— Затем, что иногда нужно делать то, что правильно. Даже если другие не согласны.
11
Он нашёл панель управления в третьем модуле.
Старая, покрытая царапинами и пылью. Экран мерцал — половина пикселей выгорела, но основные данные читались. Частота передачи. Мощность сигнала. Время работы: 146 204 дня.
Четыреста лет. С небольшим.
Кир положил руку на рубильник. Металл был холодным, гладким от прикосновений тысяч рук. Сколько людей стояли здесь до него? Сколько думали то же, что он сейчас?
— Не делай этого.
Он обернулся. Вера стояла в дверном проёме. В руке — гарпун. Старый, ржавый, но наверняка рабочий.
— Мне не нужно тебя убивать, — сказала она. — Но я это сделаю.
— Ты убьёшь всех, если не выключишь.
— Это наш выбор. Не твой.
— Я тоже здесь. Я тоже умру.
— Тогда умри с нами.
Кир не убрал руку с рубильника. Гарпун смотрел ему в грудь — прямо в сердце, если Вера не промахнётся. А она не промахнётся. Он видел её руки: твёрдые, уверенные. Руки человека, который делал это раньше.
— Ты веришь, что за сборщиком придут люди? — спросил он.
— Я верю, что надежда важнее жизни.
— А если нет никакой надежды? Если это просто машина, которая сожрёт вас и полетит дальше?
Вера не ответила. Её палец лежал на спуске.
— У меня жена на Узле, — сказал Кир. — Она болеет. Я обещал вернуться.
— Ты вернёшься. Топливо в третьем отсеке. Бери и лети.
— А вы?
— А мы будем ждать.
12
Он не нажал.
Кир убрал руку с рубильника и отступил. Вера не опустила гарпун — держала его наведённым, пока он не вышел из модуля.
В коридоре было тихо. Только гул реактора и лёгкая вибрация антенны.
Он дошёл до стыковочного узла. Прыгун висел снаружи — маленький, потрёпанный, с латаным корпусом. Его дом последние пять лет. Его шанс вернуться.
Топливо было в третьем отсеке. Вера не соврала — он проверил. Достаточно до Узла, если лететь на экономичном режиме. Достаточно, чтобы вернуться к Лизе.
Он думал об этом, пока переливал топливо в баки прыгуна. Думал, пока проверял системы. Думал, пока надевал шлем.
Двадцать два часа до Узла. Двадцать два часа — и он дома.
А через тридцать часов сборщик будет здесь.
Кир сел в кресло пилота. Руки легли на джойстик — привычное движение, отработанное тысячами часов. Он мог улететь прямо сейчас. Никто не остановит.
Вера не остановит — она получила что хотела. Костя — он мальчик, что он может. Остальные — тени, имена на стене.
Он мог улететь.
Двигатель загудел. Стыковочные захваты разжались. Прыгун отделился от маяка и поплыл в пустоту.
13
Он вернулся через шесть часов.
Не на маяк — к сборщику. Потратил треть топлива, чтобы погасить инерцию и развернуться, ещё четверть — чтобы синхронизировать скорости.
Теперь он висел в километре от машины и смотрел.
Сборщик работал. Первый остов — древний буксир, мёртвый так давно, что корпус почернел от радиации — исчезал в его захватах. Резаки светились белым, металл плавился и стекал в контейнеры. Эффективно. Красиво, если не думать о том, что внутри буксира когда-то жили люди.
Кир включил сканер. Данные поползли по экрану: состав корпуса, энергетический профиль, алгоритм движения. Правое веко задергалось.
Сборщик не шёл к маяку.
Он шёл к Узлу.
14
Узел был главной торговой точкой кладбища. Бывший грузовик-контейнеровоз, выпотрошенный до скелета. Там жили люди — не пять, как на маяке, а сотни. Там была Лиза.
Кир проверил траекторию трижды. Сборщик не реагировал на сигнал маяка — он реагировал на массу. На концентрацию металла. На тепловой след реакторов.
Узел был самым большим объектом на кладбище. Самым тёплым. Самым населённым.
Идеальная цель.
Он развернул прыгун и полетел обратно к маяку. Топлива оставалось на одну стыковку и ничего больше. Ни до Узла, ни куда-либо ещё.
Антенна вращалась. Сигнал уходил в пустоту.
«Мы здесь. Мы ждём. Заберите нас».
Сборщик не слышал. Или слышал, но ему было всё равно.
15
Вера встретила его у шлюза.
— Ты вернулся.
— Он идёт к Узлу.
Она замерла. Рука, потянувшаяся к гарпуну, остановилась на полпути.
— Что?
— Сборщик. Он не реагирует на сигнал. Он реагирует на массу. Узел — самый большой объект.
— Ты уверен?
— Я видел траекторию. Проверил трижды.
Вера отступила в коридор. Её лицо изменилось — маска дала трещину. Страх? Надежда? Кир не мог понять.
— Если он идёт к Узлу... — начала она.
— То маяк в безопасности. На время.
— На время?
— Он начнёт с большого. Потом перейдёт к меньшему. Потом — к ещё меньшему. Это логика машины.
Вера прислонилась к стене. Впервые за всё время она выглядела усталой — по-настоящему, без притворства.
— Сколько?
— Дней? Может, один, может, неделя. Зависит от того, как быстро он работает.
— А потом?
— Потом он придёт сюда.
16
Они собрались в жилом отсеке. Пятеро — Вера, Костя, двое мужчин (братья, Кир узнал позже), женщина с седыми волосами. И он.
— Узел нужно предупредить, — сказал один из братьев. Его звали Марк. Или Матвей. Кир не запомнил.
— Как? — спросила седая. — Мы в радиотени. Хребет из старых барж экранирует сигнал, ты знаешь. Связь только в прямой видимости, а до неё лететь четыре часа.
— У нас есть топливо.
— Хватит на один полёт. Туда. Без возврата.
Тишина. Гул реактора. Вибрация антенны.
— Я полечу, — сказал Кир.
Все обернулись к нему.
— Там моя жена. Я всё равно собирался вернуться.
— Ты не вернёшься, — сказала Вера. — Не успеешь.
— Знаю.
— Тогда зачем?
Кир посмотрел на Костю. Мальчик сидел в углу, прижавшись к стене с именами. Его имя было там — свежее, неглубокое.
— Потому что кто-то должен, — сказал Кир. — Потому что Узел — это тысяча человек. Тысяча Лиз. Тысяча Кость.
— Ты кочевник, — сказала седая. — Почему тебе не всё равно?
— Потому что кладбище — мой дом. Не ваш. Не ждущих. Мой тоже.
17
Он вылетел через час.
Прыгун был заправлен под завязку — Вера выскребла всё, что было. Реактор маяка перешёл на аварийный минимум.
В эконом-режиме прыгуна хватило бы на месяц. Но у Кира не было месяца. Ему нужно было долететь до Узла быстрее Сборщика.
Кир не спорил. Он выжмет из реактора всё, сократив путь с двадцати часов до пяти. Он думал о Лизе — о её кашле, о том, как она улыбается, когда он возвращается. О том, что, возможно, больше не увидит этой улыбки.
Маяк уменьшался в обзоре. Антенна вращалась — медленно, упрямо. Сигнал уходил в пустоту.
«Мы здесь. Мы ждём. Заберите нас».
Кир переключил канал на радио Узла. Статика. Слишком далеко. Но он всё равно заговорил:
— Узел, это Кир. Прыгун-семь. Иду к вам. Важная информация. Жизнь и смерть.
Статика.
Он повторял сообщение каждый час. Только когда прыгун обогнул массивное поле обломков танкера, эфир ожил. На пятом часу глухая статика сменилась голосом — далёким, искажённым, но человеческим.
— Прыгун-семь, это Узел. Слышим плохо. Повтори.
— Корабль извне. Сборщик. Идёт к вам. Двадцать часов.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
— Повтори, Прыгун-семь. Корабль... извне?
— Сборщик. Автоматический. Режет остовы. Идёт к Узлу. Двадцать часов. Эвакуация.
— Кир... это ты?
Голос изменился. Стал ближе, теплее. Лиза.
— Это я. Я иду.
— Ты... ты видел корабль?
— Видел. Он настоящий. Но это не спасение.
Пауза снова. Потом:
— Мы ждём тебя.
18
Узел был хаосом.
Никто не поверил сумасшедшему с Маяка, пока Сборщик не появился на радарах час назад.
Когда Кир причалил — на последних каплях топлива, с красными индикаторами по всей панели — станция уже эвакуировалась. Прыгуны отстыковывались от причалов, как пчёлы от улья. Люди кричали, толкались, дрались за место.
Он нашёл Лизу в шестом секторе. Она сидела у стены, прижимая к груди сумку — всё, что у них было. Всё, что осталось.
— Ты вернулся, — сказала она.
— Обещал.
Он сел рядом. Она прижалась к нему — худая, горячая от лихорадки. Кашель сотряс её тело.
— Куда мы? — спросила она.
— Не знаю. Подальше отсюда.
— А потом?
Кир молчал. Он смотрел в иллюминатор — там, вдалеке, двигалась точка. Сборщик. Ближе с каждой минутой.
— Потом будем жить, — сказал он. — Как-нибудь.
Лиза закашлялась снова. Кир обнял её крепче.
Вокруг них люди бежали, кричали, молились. Кто-то плакал. Кто-то смеялся — истерично, на грани. Кто-то развернул промышленные резаки — те, что вскрывали остовы — навстречу Сборщику. Лучи скользили по его броне, не оставляя следов.
19
Они улетели на грузовом шаттле — двадцать человек в отсеке, рассчитанном на десять.
Лиза спала, прислонившись к его плечу. Кашель затих — ненадолго, до следующего приступа.
Сборщик достиг Узла.
Захваты развернулись. Резаки вспыхнули белым. Станция — триста лет истории, тысяча жизней, дом — начала исчезать.
Кир не смотрел в иллюминатор. Он смотрел на панель связи. Общий канал Узла, который разрывался от криков последние полчаса, вдруг изменился. Крики исчезли. Остался только гул — страшный, механический скрежет металла, передаваемый через открытые микрофоны. А потом — тишина. Резкая, абсолютная статика. Лиза дернулась во сне. Кир поднял глаза. Там, где только что висела станция — огромная, похожая на муравейник, — теперь дрейфовало облако пыли. Сборщик втягивал последние крупные обломки. Один из них, с наполовину уцелевшими буквами «СЕКТОР-4», исчез в зеве переработчика. Это было не просто эффективно. Это было буднично. Как уборка мусора.
— Куда теперь? — спросил кто-то.
— К маяку, — ответил пилот. — Там безопасно. На время.
На время. Кир подумал о Вере, о Косте, о седой женщине. О сигнале, который уходит в пустоту.
«Мы здесь. Мы ждём. Заберите нас».
Никто не заберёт. Никто никогда не заберёт. Но, может быть, это и не важно.
Может быть, важно что-то другое.
20
Маяк принял их.
Двадцать человек в отсеках, рассчитанных на пять. Тесно, душно, невозможно. Но они поместились.
Вера стояла у панели управления. Рубильник был на месте — ржавый, холодный.
— Ты был прав, — сказала она.
— Насчёт чего?
— Насчёт сборщика. Насчёт всего.
Кир пожал плечами. Лиза сидела в углу, завёрнутая в одеяло. Кашель стих — тепло маяка помогало.
— Что теперь? — спросил он.
Вера смотрела на рубильник. Долго, молча.
— Теперь мы решаем.
— Выключить?
— Или не выключить. — Она обернулась к нему. — Сборщик идёт сюда. Неделя, может две. Если выключим — спрячемся. Если нет — будем надеяться.
— На что?
— На то, что за ним идут люди. Что это разведчик. Что маяк работает.
— Четыреста лет.
— Четыреста лет.
Кир посмотрел на стену с именами. Сотни. Тысячи. Жизни, потраченные на ожидание.
— А если никого нет? — спросил он. — Если сборщик — всё, что есть?
Вера подняла глаза. Уголки губ дрогнули и опустились.
— Тогда мы умрём. Но умрём с надеждой.
— Это глупо.
— Да. — Она положила руку на рубильник. — Но это единственное, что у нас есть.
21
Они голосовали.
— Выключить! — крикнул кто-то из беженцев. — Он идет на сигнал!
— Оставить, — твердо сказала Вера.
— Ты нас всех убьешь, сумасшедшая!
Один из мужчин с Узла — высокий, с лицом, черным от копоти, — рванулся к рубильнику. Вера не успела поднять гарпун. Мужчина оттолкнул её, его рука уже легла на рычаг. Кир перехватил его запястье. Жестко, до хруста.
— Отпусти! — взревел мужчина. — Ты видел, что эта тварь сделала с Узлом!
— Видел, — Кир смотрел ему в глаза. — Но здесь не Узел. Здесь действуют правила Маяка. Мы голосуем.
Мужчина обмяк, выдернул руку. Тяжело дыша, он обвел взглядом отсек.
— Одиннадцать — выключить, — прохрипел он.
— Тринадцать — оставить, — тихо отозвался Костя, не отрывая глаз от диагностического планшета. Он что-то отслеживал всё это время.
В отсеке повисла тишина, нарушаемая только гулом реактора.
Вера кивнула. Убрала руку с рубильника.
— Маяк работает.
Кир не спорил. Он сидел рядом с Лизой, держал её руку. Она была горячей — лихорадка вернулась.
— Ты голосовал? — спросила она.
— Нет. Воздержался.
— Почему?
Он думал о сборщике. О захватах, о резаках. О том, как Узел исчезал кусок за куском.
— Потому что не знаю, что правильно, — сказал он. — Может, они правы. Может, надежда важнее.
— Ты не веришь.
— Я верю в тебя. В нас. В кладбище. Этого достаточно.
Лиза закашлялась. Кир обнял её, укрыл одеялом.
За стеной гудел реактор. Антенна вращалась.
«Мы здесь. Мы ждём. Заберите нас».
22
Сборщик пришёл через девять дней.
Он появился на сканерах утром — далёкая точка, которая росла с каждым часом. К полудню он был виден невооружённым глазом: тёмный силуэт на фоне звёзд, с развёрнутыми захватами.
Маяк молчал. Люди молчали. Даже Лиза перестала кашлять.
Сборщик приблизился. Замедлился. Остановился.
Пятьсот метров. Кир видел его в иллюминатор — каждую деталь, каждый захват, каждый резак. Машина, ждущая команды.
— Он слышит, — прошептала Вера.
Кир не ответил. Он смотрел на сборщика.
Машина висела неподвижно. Антенны — те самые, что он видел на первой встрече — медленно поворачивались. Слушали.
«Мы здесь. Мы ждём. Заберите нас».
Сигнал уходил в пустоту. Сборщик слушал.
А потом он развернулся.
23
Сборщик развернулся — медленно, неуклюже, как будто боролся с инерцией. Его захваты сложились вдоль бортов. Резаки погасли.
Он уходил.
— Что происходит? — спросил кто-то.
Кир не знал. Никто не знал.
Вера стояла у панели управления, глядя на экран. Данные ползли — траектория, скорость, курс.
— Он уходит, — сказала она. — К границе кладбища.
— Почему?
— Не знаю.
Кир подошёл к иллюминатору. Сборщик уменьшался — медленно, но верно. Через час он станет точкой. Через день — исчезнет.
— Смотрите, — голос Кости дрожал. — Он считывает сигнал. Пакет данных. На экране бежали строки кода, перехваченные сканером.
— Это не анализ биомассы, — прошептал мальчик. — Это сверка реестра.
— Но мы же звали его, — выдохнула Вера. — «Заберите нас»...
— Он не слышит голос, — Костя быстро перебирал данные. — Для машины аудиодорожка — это просто мусор, шум. Он считал только цифровой заголовок пакета. То, что лежит под голосом.
— Что? — не поняла Вера.
— Маяк... он технически не просит помощи. — Костя поднял на неё глаза, пугающе взрослые. — Сигнал транслирует ID-код. Статус: «Объект культурного наследия» или «Навигационный ориентир». Класс защиты: А-1. Сборщик мигнул ходовыми огнями. Захваты сложились с мягким гидравлическим вздохом.
— Объект опознан, — перевел Костя данные с экрана. — Директива: не трогать.
Вера опустилась на стул.
— Мы молились... — прошептала она. — Четыреста лет мы кричали в пустоту, а машина видела только табличку «Не сносить».
— Она спасла нас, — сказал Кир. — Не важно, что это значило для них. Важно, что это сработало для нас.
24
Сборщик исчез за границей кладбища — туда, откуда пришёл. Через неделю его сигнатура пропала со сканеров. Через месяц о нём говорили как о легенде.
Маяк работал.
Сигнал уходил в пустоту. «Мы здесь. Мы ждём. Заберите нас».
Но что-то изменилось.
Люди с Узла не улетели. Некуда было лететь — их дом исчез, превратился в металл в трюмах машины. Они остались на маяке. Достраивали, расширяли. Из пяти модулей стало восемь. Из двадцати пяти человек — сорок.
Лиза выздоравливала. Медленно, трудно — но выздоравливала. Кир сидел рядом с ней каждый день, держал за руку, слушал её дыхание.
Она улыбнулась. Впервые за три месяца.
— Ты стал Ждущим?
— Нет. Я стал чем-то другим. Чем-то новым.
— Чем?
Кир думал о Вере. О Косте. О стене с именами. О сигнале, который уходил в пустоту — и, может быть, до кого-то доходил.
— Живущим, — сказал он. — Просто живущим.
25
Антенна вращалась.
Сигнал уходил в пустоту. Кто-то слышал его — машины, люди, что-то третье. Кто-то приходил. Кто-то уходил.
Кладбище оставалось.
На стене жилого модуля появились новые имена. Кир вырезал своё рядом с Лизой. Рядом с Костей. Рядом с теми, кто был здесь до них.
Это не было надеждой. Не было верой. Это было чем-то проще и честнее.
Это был дом.
Костя сидел у передатчика.
— Готово? — спросил Кир.
— Готово.
Старый голос — тот, что звучал четыреста лет — умолк. Антенна замерла на секунду, а затем начала новый виток. Тот же код. Новые слова. Кир посмотрел на стену с именами. Теперь там было и его имя. И Лизы.
— Что он передаёт теперь? — спросила Лиза, подходя сзади.
Кир улыбнулся:
— «Мы здесь. Это наш дом. Не подходите».