Коэффициент веры

«Вера — это не отрицание знания, а шаг за его пределы.»
— Альберт Эйнштейн

 

Корпус «Экелиона» дрожал так, словно корабль пытался вспомнить, зачем вообще летит — и это его пугало.

Внутри стояла привычная тишина: гудение фильтров, лёгкий свист в системах рециркуляции, слабый запах металла и старой пластмассы.

Вера Касаткина шла по центральной галерее, касаясь рукой стены, как будто проверяла — ещё держит. Корабль был в пути уже десять месяцев, дольше, чем девушка могла себе представить.

— Скорее бы почва! Любая — пусть без признаков жизни, но настоящая, — думала она, поглядывая на искусственное покрытие пола.

Два года назад, биоинженер по специальности, Вера узнала о международном проекте «Эврикос» и одна из первых подала документы на конкурс. Молодая, амбициозная, жадная до знаний, женщина в свои двадцать восемь лет уже опубликовала немало научных работ в области биофизики, которые были высоко оценены международным сообществом. Отличное знание трёх языков — заслуга родителей — позволило ей быть замеченной среди тысяч заявок на участие в межзвёздной экспедиции.

Проект был нацелен на посещение перспективной для жизни планеты Кеплер-62e в звёздной системе Кеплер-62 созвездия Лиры. Расстояние в тысячу двести световых лет уже более десяти лет перестало быть преградой. Космические корабли нового типа, использующие подпространственный прыжок, могли преодолеть это расстояние за год и два месяца. Пока это было лишь в теории, но проект «Эврикос» превращал предположения в практику. До сих пор максимально удалённой точкой посещения являлась Альфа Центавра, на расстоянии четырёх световых лет. Планета Кеплер-62e отвечала всем параметрам биологически активной планеты и обещала стать перспективной в поисках новых «островов человечества».

Опередив множество соперников по участию в экспедиции, Вера вошла в основной состав — тридцать человек, готовых ринуться навстречу неизвестности. Потянулись месяцы интенсивной подготовки. И вот, спустя год, корабль «Экелион» стартовал.

Бескрайние просторы Вселенной. Восторг. Счастье. Эйфория. А потом потянулись рабочие будни — без событий, без смены картинки за бортом. В обязанности Веры входило отслеживание состояния экипажа, биосферы корабля и, конечно же, по прибытии на Кеплер (как называли планету между собой на корабле) — изучение биосферы небесного тела. Долгие, плодотворные три года — и затем прибытие другого корабля и возвращение.

***

Вера зашла в капитанскую рубку. На дисплеях бежали ровные линии показаний. Всё исправно, всё под контролем. Только маршрут — пустая прямая, уводящая в никуда.

Связь с Землёй прервалась. В последний раз сигнал получали полгода назад. Но это было нормально.

Тогда бортинженер сказал:

— Вы уже почти у цели. Осталось немного.

Это «немного» тянулось теперь бесконечно.

Вера задержалась у обзорного купола. За стеклом — звёзды. Миллиарды, но ни одна не становится ближе. Когда-то эти точки были обещанием. Теперь — просто фон.

Она поймала себя на мысли, что перестала считать дни. Здесь не было ни ночи, ни утра, только циклы освещения и темнота, которую она сама включала и выключала.

— Показатели стабильны? — голос командира Нилла Тормона прозвучал спокойно.

— Стабильны, — ответила она.

— Хорошо. Сегодня ещё один манёвр у узла перехода. Держитесь рядом с системой обеспечения жизнедеятельности, если что-то пойдёт не так.

Она хотела спросить: «А что может пойти не так?», — но не стала.

На смене Вера заметила странное поведение датчиков внешнего поля: где-то за миллионом километров впереди — мягкое рассеянное излучение, слабое свечение, не подходящее ни под один известный тип материи.

Она увидела это в журнале на электронной панели. Командир молча просмотрел запись, потом пожал плечами:

— Мелкий шум. После перехода разберёмся. До прыжка ещё пятнадцать часов.

Она кивнула.

Но когда погасили дневное освещение и в коридорах осталось только синее дежурное свечение, ей показалось, что где-то глубоко внутри корпуса звучит тихий звон — будто сам металл пытался что-то сказать.

***

Тревога сработала внезапно — не громко, а как будто нехотя. Тонкий сигнал, похожий на извинение.

Красный индикатор мигнул раз, потом второй. На дисплее появилось сообщение: «Нестабильность поля — коррекция невозможна».

Командир подошёл к экрану.

— Манёвровые — на ручное.

— Не слушаются, — ответил штурман Пабло Тарьяти.

— Тогда готовимся к обходу. До перехода остаётся двадцать минут.

Корабль слегка качнуло.

Пять членов экипажа, находившихся на пункте управления, напряжённо смотрели на приборы.

В системах стабилизации зазвучал хриплый бас — редкое, но известное предупреждение: вектор движения изменился без приказа.

Все обменялись взглядами. В этих взглядах — не страх, пока ещё нет, но то странное чувство, когда человек понимает, что привычная реальность дала трещину.

— Вера, статус биосферы.

— Давление держится. Кислород в норме. Но гравитация «плавает» на два процента.

Корабль снова качнуло. Где-то за перегородкой посыпался мелкий иней — конденсат, сорванный вибрацией.

— Резервное питание — включить.

— Есть.

— Выходим на повторный алгоритм.

Мир вокруг на мгновение потемнел, словно кто-то выключил всё лишнее.

Остался только гул корпуса и ощущение полёта — мягкое, бесконечное.

Через несколько часов стало ясно: навигация не работает.

Двигатели — на минимуме. Мощность перехода — нулевая.

Они двигались, но не знали куда. Точка запланированного прыжка осталась далеко позади — все расчётные схемы рухнули.

Спустя три часа в центральном отсеке собрались все, даже те, кто должен был быть на постах, — это был исключительный случай.

Командир сказал спокойно:

— Мы не сможем вернуться. Блок подпространственного перехода вышел из строя. Лететь без прыжка до Кеплера — несколько сотен лет. Можем маневрировать только на планетарных двигателях. Запаса энергии хватит на год, максимум два. Кислорода — на дольше. Потом… посмотрим.

Никто не ответил.

Кто-то сжал кулаки, кто-то отвёл взгляд.

Вера стояла у стены и слушала, как воздух тихо циркулирует по трубам — будто сам корабль дышит за всех их.

— Может, перезапускать курс вручную? — спросил техник.

— Куда? — улыбнулся штурман. — У нас нет «туда». Только «здесь», отделённое сотнями лет.

Смех получился сухим и быстро исчез.

После собрания Вера долго не могла уснуть.

Она включила слабое освещение и открыла старый планшет, где хранились записи Земли — фотографии родных, полей, деревьев, птиц.

Долго смотрела на снимок отца, сделанный в последний день перед вылетом.

Он шутил тогда:

— Ты ведь обязательно что-то найдёшь среди звёзд.

Она закрыла глаза и зашептала слова молитвы — неправильно, по-своему, но обращаясь к Богу:

— Если слышишь, помоги нам. Спаси нас. Покажи дорогу к жизни.

В ответ — тишина. А где-то за пределами иллюминатора что-то мелькнуло.

Не вспышка, не сигнал — просто тонкий, живой отблеск, как взгяд космоса.

***

Дни шли — страшные, безысходные. Каждая крошка еды отмеряла свою цифру — дату окончания запасов. Люди невольно начинали экономить, но не все. Некоторые спокойно тратили ресурс, отвечая на упрёки, что энергия на корабле закончится скорее. А дальше, в космической темноте и холоде, всё остальное было неважно. Отсутствие надежды лишало обречённых людей смысла жизни.

— Командир Тормон…, Нилл, — обратилась Вера, заходя в кают-компанию, — четверо членов экипажа отказались от пищи и не выходят из своих кают. Они погибнут раньше, чем наступит конец. Так нельзя! Нужно что-то делать.

— Я понимаю, Вера, — устало ответил командир, — но очень сложно заставить людей жить, зная точку неминуемой страшной смерти. Я сейчас соберу всех и поговорю с ними.

Общего сбора не было уже три недели — с тех пор, как люди узнали, что обречены. Пришли все.

Командир корабля Тормон обратился к людям, стоявшим с погасшими глазами. Он говорил долго и горячо, убеждая, что сигналы о помощи отправлены и есть вероятность, что их перехватят другие корабли.

— Тысяча двести световых лет… — услышал он голос невысокого полного парня — геолога. — Помилуйте, о чём тут говорить!

— Слушайте, мы не можем выбирать между жизнью и смертью, — задумчиво добавил темноволосый мужчина, — но мы можем выбирать дату и способ ухода. Да, это пока ещё мы можем…

Все слова были напрасны. Все знали страшный диагноз судьбы и покорно опустили руки.

И тогда вперёд выступила Вера Касаткина — маленькая, бойкая. Чувствуя ответственность за этих потерянных людей, она горячо заговорила:

— Мы собрались здесь со всего мира. Среди нас есть люди разных религиозных конфессий, разных вероисповеданий, атеисты. Но сейчас все мы, кто во что-то верит, должны обратиться к своему Богу с просьбой о помощи, потому что иного решения нет. Надо верить. Вера должна жить, потому что только она творит чудеса. Её нужно брать в расчёт.

Женщина тряхнула русыми, до плеч, волосами и призывно посмотрела на окружающих.

— Верьте!

***

На сороковой день после аварии сенсоры начали фиксировать новое свечение.

Сначала — слабый, ровный шум в спектре, потом — устойчивую структуру.

Плотность плазмы не соответствовала ни одному известному типу.

Штурман сказал:

— Это облако. Диаметр — около двух астрономических единиц. Состав — неясен.

— Обойти можем?

— Нет. Мы уже внутри его зоны влияния.

Корабль словно жил своей, не связанной с экипажем жизнью. Он медленно снижал скорость, будто его кто-то мягко удерживал.

Панели приборов рябили: показатели поля менялись каждую секунду.

Командир смотрел на главный экран — за ним клубилась серебристая мгла, переливаясь мягкими волнами.

— Вера, запусти запись всех каналов.

Она включила спектрометры, гравиметры, нейросканеры — всё, что ещё работало.

Данные сыпались в систему, но смысла в них не было: температура, давление, время — всё не поддавалось анализу.

— Видимо, и здесь кто-то решил за нас иначе. Конец наступит быстрее — и будет другим, — тихо, размышляя вслух, проговорил инженер-программист Виталий Ермак.

Вера, повернув к нему голову, бросила строгий взгляд:

— Не говорите так. Не надо. Мы ещё живы.

— Ключевое слово — «ещё», — горько усмехнулся он и замолчал.

На пункте управления воцарилась тишина.

Корабль влетел в облако без единого толчка.

Мгновение — и всё вокруг стало белым.

Не ярким, не ослепляющим — просто светом. Или туманом.

— Где звёзды?.. — прошептала Вера.

Ответа не было. Только гул корпуса, похожий на глубокий вдох.

Свет за иллюминатором двигался, складываясь в формы.

Сначала казалось — это отражение их же корабля. Потом формы начали меняться: вытягиваться, собираться в фигуры.

— Оптическая иллюзия, — сказал штурман, но его голос дрогнул.

Фигуры стали чётче. Они не имели лиц — только контуры, словно нарисованные тонкими линиями энергии.

Некоторые были выше, другие — человеческого роста.

Одна из них подошла к самому стеклу.

Вера замерла.

Черты сложились, будто кто-то собирал лицо из пикселей.

Она узнала его мгновенно.

Бабушка. Улыбка — та же, старческая, с состраданием.

— Это не может быть… она умерла… давно, — прошептала Вера. — Это запись… но чего?..

Вера вдруг вспомнила последнюю встречу с бабушкой. Почему-то, прощаясь до следующих выходных, та плакала. Никто не знал, что через несколько дней она уйдёт. Навсегда.

Фигура подняла руку и коснулась стекла снаружи.

На её ладони виднелся слабый светящийся след таких знакомых морщинок.

Вера инстинктивно приложила ладонь с другой стороны.

В этот момент в рубке вспыхнул сигнал тревоги.

Все системы — от навигации до биосферы — начали мигать, будто их что-то пыталось перезапустить.

Корабль снова двинулся. Без управления. Он как будто решился на отчаянный шаг, не спросив об этом обречённых пассажиров.

Фигуры за стеклом расступились, образуя что-то вроде коридора.

— Что Это делает с нами? — крикнул штурман.

— Не знаю, — ответила Вера. — Может, указывает путь.

Когда гул стих, «Экелион» уже не ощущал инерции.

За стеклом больше не было привычного космоса — ни звёзд, ни темноты.

Только ровный белый простор, где неясные линии пульсировали, как неустойчивая голограмма.

Но вот среди этой абстракции стали проявляться узнаваемые контуры: ландшафт, строения, странные улицы, ведущие в бесконечность. Они не были пусты. Кое-где виднелись нечёткие силуэты людей — группами или поодиночке. Они разговаривали между собой, улыбались, как будто жили своей жизнью — в другом мире.

Корабль плыл между ними, как пушинка, ведомая ветром. При приближении к фигурам их чёткость становилась выше, словно кто-то настраивал резкость объектива.

И тишина — глубокая, но не мёртвая.

Вера почувствовала, что двигатели больше не работают — «Экелион» двигался в другой реальности.

Из-за спины донёсся тихий голос командира:

— Мы где?

Никто не ответил. В этом вопросе не было смысла.

Никто не знал, сколько времени прошло. Хронометры показывали бессмыслицу: минуты прыгали, часы стояли на месте.

Люди перемещались по кораблю тихо, словно боялись потревожить этот новый покой. Дыхание стало ровным, разговоры — редкими. Поначалу все ждали, что системы жизнеобеспечения вот-вот восстановятся.

Но вскоре ожидание сменилось странным согласием: корабль жив, экипаж цел, еда есть — можно просто быть. Некоторые даже улыбались. Умиротворение и покой.

— Может, это и есть наш новый мир, — сказала Алисия, оператор связи. — Без Земли, без целей. Просто тишина. Наверное, это не так уж плохо по сравнению с тем, что нам было уготовлено.

Вера молчала. Она чувствовала, что тишина давит.

Наступило время сна. Вера привычно погасила свет в жилых отсеках. Все уснули — впервые за последние дни спокойно.

Вера прилегла на кровать и забылась чутким сном.

Во сне ей снилась бабушка. Она стояла совсем близко, в лёгком цветастом платье и говорила мягко, но убедительно:

— Тебе ещё рано, деточка моя. Больше ничего не бойся, просто иди вперёд.

Старушка прижала руки к сухонькой груди, на которой был старинный золотой медальон с гравировкой профиля Мадонны, доставшийся ей от матери. Она никогда не снимала его при жизни. В нём её и похоронили.

Вера заплакала во сне и проснулась.

Девушка села на кровати, обняв колени.

— Я так скучаю по тебе. Все эти годы… — зашептала она. — Но была ли это ты, или игра травмированного сознания? Или в этой реальности мысли становятся материальны? Но тогда почему всё остальное не реализуется?.. Однако, вчера я же видела её — настоящую.

Вера решительно встала и прошла в центральный отсек, где за прозрачным куполом продолжал колыхаться светлый город.

— Нам предлагают остаться, — сказал командир Тормон, не отрывая взгляда. — Посмотри, Вера, всё спокойно. Никаких поломок, никаких тревог.

— Это не жизнь, — ответила она. — Это пауза между вдохом и выдохом. Если остаться — мы перестанем существовать, мы присоединимся к ним. Нам пока рано в этот мир, — вспомнила она слова бабушки.

Он ничего не сказал. Только опустил голову, будто соглашаясь, но не имея сил спорить.

Вера вернулась к консоли. Большинство систем спали, но резервный двигатель всё ещё отзывался на касание. Она ввела ручной импульс. На панели вспыхнуло предупреждение: «Неизвестный вектор».

Свет за иллюминаторами вздрогнул, будто заметил их попытку.

— Что ты делаешь? — крикнул техник.

— Возвращаюсь, — тихо, но твёрдо ответила Вера. — Хоть куда-нибудь. В жизнь.

В этот момент всё пространство вокруг корабля засияло сильнее. Фигуры людей вновь собрались у купола.

Одна — та самая — подошла ближе, будто прощаясь. Бабушка подняла ладонь. Она улыбалась. Вера ответила тем же.

И корабль рванулся вперёд. Сначала плавно, потом — с нарастающим гулом, как будто кто-то включил звук. Свет сжался, превратился в тонкую линию — и вдруг исчез.

Тишины не стало. Приборы снова работали. На экранах — звёзды, знакомые, острые, холодные.

Системы стабилизации заработали, температура выровнялась.

Все стояли молча.

— Мы… вернулись? — спросил штурман Тарьяти.

— Похоже, да, — сказал командир. — Но откуда — не знаю.

— Командир! — задыхаясь от переполняющих чувств, воскликнул бортинженер. — Господа! Блок подпространственной переброски восстановился! Он снова в норме! Боже, я не верю! Все системы в порядке, мы можем продолжить путь на Кеплер!

У него из глаз потекли слёзы, и он поспешно смахнул их рукой.

По центральному пункту управления пронёсся единый вздох. Он прозвучал как всхлип счастья.

Глаза командира Нилла Тормона отразили всю радость и надежду, внезапно опустившуюся на рубку.

— Рассчитать новый курс до цели, — громко скомандовал он. — Всё работает, даже навигация стабилизировалась.

— Что изменилось? — звонко спросил бортинженер.

— Не знаю, — задумчиво произнёс командир, — но в отчёте я напишу: возрос коэффициент Веры.

— Пусть будет так, — улыбнулась она.

Вера медленно подошла к иллюминатору, к тому месту, где когда-то держала руку. На толстом многослойном стекле блестел маленький отпечаток, будто след ожога.

Рядом, внутри, на металлическом выступе лежал тонкий предмет — кулон из светлого металла с выгравированным профилем Мадонны.

Она взяла его, не говоря ни слова.

Корабль летел дальше, и звёзды за стеклом вновь стали привычными, дружелюбными, обещающими новые открытия.

Только теперь в их свете чувствовалось что-то живое — тонкий след, который оставался за «Экелионом», тающий и вновь вспыхивающий, словно память о ином мире.

***

 

Прошло несколько недель.

Корабль снова шёл по курсу Кеплер-62e, но теперь это обрело иной смысл.

Журнал миссии заполнялся по-старому: цифры, даты, показания.

Но иногда ночью Вера доставала кулон.

Металл оставался чуть тёплым, будто помнил чужое прикосновение.

Она не пыталась искать объяснение — может, это была аномалия, сбой в сознании, нейросеть, решившая утешить экипаж или проверить на прочность.

А может, нечто другое.

Важно было лишь то, что, даже потеряв всё, человек способен увидеть свет — и верить.

«Экелион» скользил сквозь чёрное безмолвие, и за ним тянулась тонкая нить сияния, почти неразличимая глазу.

Иногда казалось, что это просто отражение звёзд, а иногда — что сама Вселенная запоминала их путь.

И где-то в глубине корабля тихо звучал гул — ровный, спокойный, похожий на дыхание.