Небесный Змей

 

Элис была хрупкой и тонкой, почти невесомой — точь-в-точь как красно-белые соцветия фасоли под её пальцами. Несколько циклов назад Кай наткнулся в архивах на изображение с Земли. «Клумба» — гласила подпись. Ни плодов, ни пользы. Плотный ковёр из разноцветных пятен для единственной цели — любоваться. Как? Зачем? Логика его мира отказывалась это вместить, здесь ценились только функциональность и полезность.

Элис придерживалась этих правил, но у неё всегда находилось место для цветов фасоли, для жёлтых звёздочек перца, для белых облачков душистых трав.

Она обернулась, увидела Кая и улыбнулась:

— Смотри, завязей на треть больше.

Её голос был тёплым, как воздух фермы.

Он кивнул. Слова о цветах, о Земле, о её руках сжались в горле мёрзлым комом. Удалось выдавить только:

— Да. Раствор сбалансирован.

Каждый день Кай искал повод заговорить с Элис, ловил её улыбку, мечтал прикоснуться к руке, но всё это оставалось в его воображении. Замечтавшись, он прислонился к стене, покрытой множеством ворсинок. Их нежно-голубой цвет выдавал активную фазу: они забирали из воздуха углекислый газ и отдавали кислород.

Кончики пальцев скользили по бархатистому мху, под которым угадывалась пористая, коралловая основа. От прикосновения в ладонь передалась лёгкая вибрация — ровный, низкочастотный гул из самых глубин. Пульс Небесного Змея. Гигантский тор, чьи сросшиеся полипы образовывали своды, чьи сифонные системы прогоняли питательный раствор, чья пористая кора, вбирая и преобразовывая космическую радиацию и пыль, кормила их светом и энергией.

Кай отдёрнул руку. Вибрация затихла, растворившись в привычном гуле. Он сделал шаг назад, глядя на свод фермы. В бесчисленных порах и ячейках живой каменной пены гнездилась голубая поросль, а в толще структуры, словно по капиллярам, тянулись полосы тусклого, перламутрового свечения. Биолюминесценция симбионтов. Вечный, медленный обмен веществ между коралловым каркасом корабля и его внутренней флорой.

Привычный ритм брал своё. Ужинал Кай обычно с друзьями в любимой столовой — небольшом куполе. Свод здесь не скрывал мох — полипная структура обнажалась, образуя причудливый рельеф, похожий на пчелиные соты из земных картинок. В каждой второй ячейке светился мягкий желтоватый шар симбионта. Воздух привычно пах кисловатым нектаром, который выделяли стены для дезинфекции.

Кай сидел за столом, вырезанным прямо из коралловой массы. Напротив него Люк — усмиритель кристаллов — жевал жёсткий грибной стейк. Руки в шрамах от ожогов холодом уверенно ладили с живыми сверхпроводящими нитями, что вились в специальных мембранных каналах, как нервы.

— Опять кристаллы бесятся. «Корона» ноет, требует фосфолипидов для изоляции. Придётся снова тащиться на диагностику, — ворчал он с набитым ртом.

Рядом сидела Иви — слушательница эха. Её работа была контролировать нервные узлы внешней коры и интерпретировать шёпот Небесного Змея. Сейчас она смотрела в пространство, будто всё ещё слышала этот шум.

— О чём речь? — спросил Кай, отламывая кусок хлеба.

Люк понизил голос:

— Слышал? Старик Талас совсем слёг. Тот грибок, что по вентиляциям пошёл, его доконал. Говорят, держится, но… совсем плохо.

У Кая внутри кольнуло ледяной иглой. Талас. Гений, живой мозг «Короны». Без него все расчёты движения — детские каракули.

Люк продолжал рассказывать:

— Говорят, он ещё в прошлом цикле предлагал Совету точечно выжечь заражённые сегменты вентиляции. Вместе со всеми, кто там оказался на дежурстве. Мол, иначе грибок уйдёт в глубинные каналы. Совет не решился. А грибок… дошёл до Центральной.

Циничный разум. Жестокая воля. Старые слухи о Таласе всплыли в голове у Кая сами собой.

— И кто теперь будет вести? — спросила Иви нахмурившись. — Ученики?

— Какие ученики? — Люк мрачно хмыкнул. — Он последний живой Импринтер. Теперь только мануалы. А в мануалах про наши текущие грибки и изношенные контуры ничего нет. Ходят слухи по капиллярам, что Совет может пойти на Прививку.

Иви резко покачала головой.

— Не нагнетай. Будем надеяться, что антитела справятся. А то... — Она не договорила, но все поняли. А то проскочим систему, как слепая личинка. Она повернулась к Каю:

— Кстати, о несладком. Как твои томаты? Уродились?

— Нормально, — кивнул Кай. — Но у Элис на соседней грядке в два раза крупнее. Я уже думаю, она их гипнозом выращивает.

— Или просто разговаривает, а твои от зависти вянут, — съехидничал Люк.

— Ты бы лучше свои кристаллы так ладил, как она с растениями, — огрызнулся Кай, друзья засмеялись.

Тёплый свет, запах еды, дружеские подначки — всё было обыденно и прочно. Но где-то на краю сознания Кая остался неприятный осадок от новости о Таласе. Он вспомнил странный взгляд матери на прошлом Семейном ужине и её тихий, ни к кому необращённый вздох: «Стабильность системы превыше всего». Тогда он не придал значения. Сейчас же фраза отозвалась глухим эхом.

— Эй, Кай, опять замечтался? — Люк щёлкнул пальцами перед его лицом. — Спрашиваю, поможешь завтра с прокладкой в третьем контуре? Будет аврал.

— Да, помогу, — автоматически ответил Кай. — Только после смены на ферме.

— Опять к своей цветочнице топаешь? — подмигнула Иви. — Спроси её наконец, когда она покажет тебе, как опылять тычинки?

Они снова засмеялись, и Кай с облегчением присоединился, отгоняя прочь тень.

— Ладно, убегаю, — сказал Люк, вставая и забирая поднос. — Завтра увидимся на контуре. Кай, удачи.

— Спасибо, — кивнул Кай.

— Устойчивого роста, — улыбнулась Иви, следуя за Люком, намекая и на томаты, и на нечто большее.

Всё было как всегда. Мир стоял на месте.

На ферме воздух был густым и влажным. Кай в пятый раз проверял показатели на панели, хотя цифры не менялись. Он спиной чувствовал лёгкое тепло Элис, будто от колоний термогенных бактерий, которые жили в детских спальных нишах.

— Знаешь, я сегодня проверяла дренаж в западном шпиле, — голос Элис донёсся с грядки. — Там, где сети ловят звёздную пыль. Вид... как срез нерва, только в масштабах космоса.

Желудок завязался в холодный узел. Западный шпиль. Разреженный воздух, забирающий тепло, слабая гравитация. Ладони вспотели.

— Дренаж в норме? — его собственный голос прозвучал в ушах оглушительно громко.

— Дренаж как дренаж. — Элис обернулась, вытирая руки о грубую ткань комбинезона. На ладонях остались зелёные и землистые разводы. — Но, когда сети начинают переваривать улов... они светятся изнутри. Будто кто-то взял сине-зелёное свечение мхов из наших стен, вытянул его в нити и сплёл в гигантское кружево. Холодное сияние на фоне чёрного космоса. Сложно передать, как это прекрасно.

Она посмотрела на него. В её глазах не было ни вызова, ни насмешки. Только тихое, сосредоточенное любопытство, с каким она обычно разглядывала новый побег.

— Пойдём посмотрим? После смены. Покажу тебе, как крепятся несущие тросы к обшивке. Думаю, ты такого ещё не видел.

«Пойдём посмотрим». Слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом влажной земли. Посмотреть на что? На пустоту? На собственную беспомощность? Внутри у Кая поднялась знакомая сумятица — паника перед тем, что нельзя просчитать.

Он хотел кивнуть, сказать «да» или «конечно». Но во рту уже был другой, горьковатый вкус правды.

— Я боюсь шпилей, — слова вышли тихими, но отчётливыми.

Ходить туда разрешалось только техникам, занимающимся их обслуживанием. Кай был на шпиле лишь раз, в детстве, видел решётчатый пол, уходящий в пустоту, ощущал под ногами неуверенный, шаткий мир.

Он сказал «боюсь». Не «неудобно» или «не хочу». Чистая правда, как цифра на датчике, предупреждающая о сбое.

Элис не засмеялась. Она слегка наклонила голову, будто прислушиваясь к странному звуку.

— Боишься? — переспросила она, без осуждения. — Высоты? Или того, что под ногами будет не земля, а пустота?

Жар поднимался от шеи к щекам Кая. Вывернуть свой страх наизнанку и рассмотреть при свете оказалось мучительно. Но раз начал — надо договаривать.

— Всё вместе, — сказал он. — Там... нет привычного. Нет стен, которые можно потрогать. Гравитация пляшет. Всё ненадёжно.

Он ждал лёгкого презрения, снисходительной улыбки, того, что он в её глазах станет слабым, сломанным. Но она лишь кивнула, медленно и обдуманно.

— Ненадёжное — это когда насос глохнет без причины, — сказала она спокойно. — Шпиль — он и должен быть таким. Это не ошибка конструкции, это его суть. — Она сделала паузу, её взгляд стал мягче. — А страх... он, наверное, самая честная вещь в человеке. Значит, твои инстинкты на месте и работают.

Она снова повернулась к своим растениям, давая ему передышку. Потом, уже через плечо, легко бросила:

— Я буду там в восемнадцать ноль-ноль. Приходи, если захочешь посмотреть на «ненадёжное». Ничего страшного, если просто постоишь у входа, где пол ещё твёрдый.

И она снова погрузилась в свой танец с растениями, оставив его одного с гудением вентиляции и тихим эхом собственных слов, которые теперь казались не такими уж позорными.

Кай посмотрел на спину Элис, согнутую над грядкой, страх внутри него чуть сдвинулся, освободив немного места.

Лифт доставил Кая к основанию западного шпиля. Воздух здесь был другим — пахнущим озоном и сладковатыми испарениями фильтров.

Он шагнул вперёд. Вместо опоры — пружинистое сопротивление, короткий прыжок в пустоту. Сердце сорвалось. Он вжался спиной в стену шахты, цепляясь за пульс привычного. Перед глазами мелькнула зияющая пустота тора, огни другого «берега» и натянутая между ними светящаяся сеть — сине-зелёные импульсы бежали по нитям, как ток по оголённому нерву.

Элис стояла на небольшом закрытом балкончике, выдвинутом в пустоту. Она была стабильной точкой в этом колеблющемся пространстве. Пряди её волос парили вокруг головы, как светлый, живой ореол.

Чтобы дойти до неё, нужно было отпустить стену. Оттолкнувшись, Кай рванулся вперёд — и тут же, обманутый привычной тяжестью, завертелся, как сорванный лист. Ноги, ждавшие упора, дали слишком мощный, ничем не сдержанный импульс. Руки загребли воздух, подпитывая хаос вращения. Пол, потолок, светящаяся сеть вдали слились и завертелись. В ушах зашумела кровь.

Послышался лёгкий хлюпающий звук — отрыв присосок от поверхности. Потом — резкое движение в сумбурном мельтешении перед ним. Что-то живое и цепкое обвило его пояс, впилось в плотную ткань комбинезона. Его вращение резко затормозилось, инерцию сменил сильный, но мягкий рывок, прижавший его спиной к эластичной стене из переплетённых упругих волокон.

Он вцепился в ячейки стены, сердце глухо колотилось о грудную клетку. Перед ним стояла Элис. В её руке извивался толстый, похожий на усик лианы, отросток, отходящий от стены. Его конец был покрыт биосмолой и плотно прилип к его поясу. Она использовала его же инерцию и упругость живого троса, чтобы погасить вращение и направить к точке безопасности.

— Ты сказал среде «паника и сила», — произнесла Элис, легко улыбаясь. — Она ответила тебе «хаос и вращение». Так себе диалог у вас получился.

Кай, всё ещё цепляясь за волокна, переводил дыхание. Стыд от неловкости горел на щеках, но сквозь него пробивалось острое, физическое понимание разницы между его хаотичным движением и её точным, решительным действием.

Элис оттолкнулась от стены рядом с ним. Плавно, как в воде, выпрямила ногу, упёрлась ступнёй в ячейку, и её тело понеслось вперёд по ровной, предсказуемой дуге. Она проплыла несколько метров к центральной колонне, легко зацепилась за выступ и обернулась.

— Попробуй сказать «тихо и точно», — сказала она. — Твоя точка опоры — стена. Оттолкнись от неё ладонью. Просто выпрями руку.

Кай посмотрел на свою ладонь, прижатую к эластичным волокнам. Сделал глубокий вдох, собрался и мягко, но уверенно выпрямил руку отталкиваясь.

Его тело поплыло. Медленно, по прямой, без вращения. Оно парило, сохраняя ориентацию.

Он доплыл до Элис, контролируемо, предсказуемо, улыбаясь повернул к ней голову и встретился взглядом. В её глазах светилось то любопытство, с которым она наблюдала за редким растением, наконец зацветшим.

— Видишь? Теперь вы говорите на одном языке. — И, повернувшись, она поплыла к балкончику.

Кай посмотрел на свои руки, на расстояние до неё. Он глубоко вдохнул, мягко упёрся ногами в решётку и отпустил себя. Его тело понеслось через пустоту. Затем приземлился рядом с ней, слегка пошатнувшись, но удержал равновесие.

В тишине, нарушаемой лишь далёким гулом, Кай чувствовал непривычную лёгкость. Его взгляд, как и её, ловил всплески в сети — волны света, бегущие по нитям.

— Ловит, — сказала Элис.

Кай кивнул. Профиль Элис был очерчен голубоватым сиянием. Страх никуда не делся, но теперь сильнее пугало другое — что эта хрупкая нить между ними может оборваться.

Элис повернулась к нему.

— Готов вернуться внутрь?

Кай посмотрел на неё, потом в пустоту. Он сделал шаг к краю.

— Тебе же нравится тут? Тогда я хочу посмотреть ещё, — голос звучал уверенно.

Элис смотрела на него. В её глазах мелькнуло понимание. Она кивнула.

— Хорошо.

Они стояли теперь рядом, плечо к плечу, и ради этого мгновения Кай был готов снова пустить своё тело в полёт.

Следующий, седьмой день цикла назывался Семейным, в отличие от шести остальных Рабочих. Его было положено проводить со своими близкими.

Воздух в их жилой нише был пропитан запахом томатной пасты и водорослевых матрасов. Ира — мать Кая — разливала по мискам густой бульон, а его сестра Лея кормила с ложки маленькую дочь.

— На прошлой смене светящиеся мхи на третьем ярусе тусклее горели, — говорил Кай, чтобы заполнить тишину.

— Значит, надо проверить, — кивнула мать, не глядя на него. — Надо всё вовремя делать.

Она замолчала. Потом положила ложку, вытерла руки и подняла на Кая взгляд. В её глазах была странная смесь гордости и печали.

— Мне сегодня пришло сообщение из Совета, — сказала она тихо. — Официальное... Нашу семью отметили, и это большая честь для нас.

Лея перестала кормить ребёнка.

Мать выдохнула.

— Тебя проверили. Твоё тело… оно подходит. Тебя выбрали для Прививки, если старый Талас не поправится. Ты будешь тем, кто его примет.

Она произнесла это ровно и просто, с уверенностью, что так и должно быть.

Еда во рту Кая стала безвкусной. Лицо Леи побелело, а руки потянулась обнять дочь. В её глазах читалось облегчение — это не её судьба.

— Но он же ещё жив… — сказал Кай.

— Жив, — быстро согласилась мать. — Но Совет должен быть готов. И мы должны быть готовы. Твой прадед… его когда-то спасли таким же образом. Долг за долг. Так всё и держится.

Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде был приказ — не спорить, принять.

Кай хотел крикнуть, что он не хочет. Его честность рвалась наружу, но слова застряли. В их глазах он был уже не Каем — сыном и братом, а исполнением обещания, которое дали за него давным-давно.

Он уставился в миску. Внутри, не находя выхода, клокотала ярость.

— Понял, — тихо сказал он.

— Я горжусь тобой, — сказала мать, и её голос дрогнул.

Обед продолжился. Лея не поднимала глаз. Мать говорила, что их ветви теперь будут выделять больше ресурсов и какой это почёт. Кай сидел и кивал, между ним и этим столом выросла невидимая стена.

Когда миски опустели, мать встала и подошла к выемке в стене — семейному хранилищу. Она достала оттуда свёрток из плотной, чуть грубой ткани цвета увядшей листвы.

 

Затем развернула его на столе. Комбинезон простого покроя. Ни карманов, ни застёжек. Только аккуратные швы и петли для страховочного троса у пояса. Одежда для того, кто не будет носить с собой ничего лишнего, потому что всё лишнее в нём самом скоро сотрут.

— Это для тебя, — сказала Ира, погладив ткань ладонью. Её жест был бережным, почти ритуальным. — Пора начинать привыкать.

Она смотрела на одежду, как на реликвию, которую надо правильно передать. Лея ахнула, прижала дочь к себе и выбежала из ниши. Кай слышал её сдавленные рыдания за перегородкой.

Комбинезон лежал перед ним. Цвет казался неестественным, чужим в их жилище, выцветшем до бледных оттенков серого и охры. Его мать ждала. Пространство для действия было оставлено ему. Принять — значило сделать первый самостоятельный шаг в свою новую роль. Отказаться — значило оскорбить её, долг и память прадеда.

Кай медленно поднял руку. Пальцы коснулись ткани. Она была шершавой и жёсткой, совсем не такой, как его мягкий рабочий комбинезон.

— Спасибо, — прошептал он, потому что других слов для этого жеста не существовало.

Ира кивнула, и с её лица, наконец, исчезло напряжение, с которым она держалась весь вечер. Миссия была выполнена. Сын принял дар. Значит, он принял судьбу, не опозорит семью.

— Примерь к следующему Семейному дню, — мягко сказала она, уже поворачиваясь к раковине. — Чтобы всё идеально сидело.

Кай стоял, держа в руках свою новую форму. Что от него останется? Имя на табличке? Аромат томатной пасты маминого супа смешался с запахом этой грубой ткани и молчаливого согласия родных.

Люк с Иви ждали Кая у входа в Главный Нервный узел.

— Ты где ходишь? — буркнул Люк. — Сейчас лучшие места у жабр займут. Будем смотреть сквозь чужие спины.

Иви стояла рядом, прислонившись к тёплой стене. Её взгляд, обычно рассеянный, стал острым. Он скользнул по Каю и задержался на свёртке в его руке.

Люк замолчал, его взгляд тоже упал на свёрток. Шум толпы отступил. На его лице медленно проступило понимание.

— Прививка, — сказала Иви. — Твой профиль подошёл.

Люк резко выдохнул.

— Ты... техник. С фасолью. — Слова прозвучали глупо, в глазах мелькнуло что-то вроде вины.

Кай ничего не отвечал, ткань комбинезона жгла ему ладонь. Иви перевела взгляд с ткани на его лицо.

— Значит, «Короне» скоро понадобится новый Импринтер.

Люк потёр ладонью щёку со старыми шрамами.

— Чёрт, — прошептал он в пустоту.

Глубоко в полости раздался нарастающий гул — сначала низкий, постепенно переходящий в визг натягиваемой струны. «Корона» просыпалась. Свод дрогнул, и из его живых, коралловых складок вырвался ослепительный разряд — целая река синего пламени. Она не горела, а текла по нервным стволам, заливая полость мертвенным, бестеневым сиянием, при котором лица людей казались восковыми масками. Толпа ахнула, как единый организм. По стенам, словно по гигантской аксонной сети, побежали волны неестественного света.

В их группе стояла тишина.

Иви сделала шаг вперёд. Она положила руку Каю на плечо — жест ритуальный, как благословение на долгий путь. Люк лишь мотнул головой, не находя слов.

Кай сжал свёрток. Теперь знали и его друзья. И они приняли это.

На следующий день Кай пришёл на ферму в новом комбинезоне цвета ржавчины. Ткань резко выделялась среди зелени.

Элис не сразу подошла к нему. Её взгляд задержался на грубой ткани у его горла, скользнул вниз, к манжетам, будто изучая не одежду, а новую, чуждую форму жизни, паразитирующую на знакомом теле.

— Это уже решение?

— Подготовка, — ответил Кай. — На всякий случай.

— На случай, если Талас умрёт, — прямо уточнила Элис.

Она помолчала, рассеянно погладив лист томата.

— Тогда есть время, — её тон изменился. В нём появилась упрямая решимость, как когда она спасала хилый росток. — Слушай, есть лазейка. Маленькая. Медицинский отвод по иммунному ответу. Можно вызвать безопасную реакцию — сыпь, жар, смазать картину. Я смогу найти нужные споры в старом хранилище. Мы просто добавим их в твой рацион. На месяц. Пусть ищут другого.

Она сказала «мы». У Кая внутри затрепетало что-то нежное и воздушное.

Лицо Элис озарилось решимостью. Для неё он был человеком, которого нужно защитить.

Однако вопреки всему Кай тихо, но упрямо произнёс, глядя на свои руки:

— Я не могу... Они все ждут. Моя семья... они считают это честью. Если я сдамся — для них это будет предательство.

Элис замерла. Решимость на её лице погасла, сменившись сначала непониманием, а потом яростью на него за то, что он предпочёл абстрактный «долг» перед мёртвыми реальному шансу, который она ему вручала.

— Честью? — её голос стал резким и громким в тишине фермы. — Ты называешь честью надеть тряпку покорности и послушания?

Она шагнула вперёд и схватила его за рукав, сжав грубую ткань в кулаке.

— Разве твоя жизнь не важна? Это не долг! Это глупость! Самая уродливая и бесполезная вещь на всём этом корабле!

Элис дышала часто, её глаза горели. Она не отворачивалась, впивалась в него взглядом, требуя ответа.

— Не приходи ко мне потом жаловаться, что тебе страшно. Ты выбрал свой страх. Выбрал слушать их, а не себя. А я буду каждый день ненавидеть этот цвет на тебе!

Она отпустила рукав и пошла к выходу, оставив Кая одного среди растений, в колючей ткани, с её словами, которые прожигали до самого нутра.

Циклы сменялись. Кай приходил на ферму в ржавом комбинезоне. Его встречала слишком прямая спина Элис и гробовая тишина. Потом поползли слухи. Сначала от Люка: «Кристаллы воют... Регулировка вручную». Потом от Иви, стоявшей в дверях: «Эхо хаотично... Змей теряет ориентацию». Затем слухи пошли по коридорам, в голосах зазвучал металл страха: «Без Импринтера проскочим систему...». Давление нарастало, густея в воздухе. Кай ловил на себе взгляды. Раньше — почтение, уважение, теперь — немой вопрос: «Ты спасёшь? Или мы все умрём?».

Его ржавый комбинезон притягивал взгляды, и Кай сталкивался с ожиданием тысяч людей. Только Элис не считала его ни героем, ни спасителем, ни деталью. Для неё он всё ещё был Каем.

К концу третьего цикла его вызвали в Совет. Воздух в Зале был стерильно-тяжёлым, пропитанным сладковатым ароматом симбиотических смол, которые выделяли стены. Их обнажённая коралловая структура была пронизана жилками тусклого, ровного света.

Кай стоял в центре круга девяти старейшин, ощущая на себе их взгляды. Его ржавый комбинезон казался пятном засохшей крови. Рядом, в поддерживающем коконе из прозрачной плёнки, лежало почти невесомое тело Таласа — лёгкое, как пустая скорлупа. Он едва дышал.

Слово взяла старейшина Лора, её лицо было как рельеф древней коры.

— Кай, сын Иры. Тебя проверили и сочли пригодным. «Корона» не отвечает. Талас угасает. Без Импринтера мы щепка в потоке гравитационных течений. Нас разорвёт или унесёт в пустоту.

Она сделала паузу, давая словам осесть. Гул Змея звучал здесь тише, как сердцебиение под толщей плоти.

— Прививка — высшая честь и последний долг живого перед целым. Сознание Таласа будет перенесено в тебя. Ты станешь хранилищем памяти, станешь тем, кто ведёт. Твоя личная жизнь, твои страхи, твои привязанности — они уйдут. Но ты спасёшь всех. Твоя семья получит высший статус. Твоё имя станет легендой.

Кай слушал, глядя на потолок, где в ячейках коралла пульсировали жёлтые шары симбионтов.

— А если я откажусь? — спросил он тихо, но голос его не дрогнул.

В зале повисла тишина. Другой старейшина, технократ Вар, ответил сухо:

— Тогда мы все погибнем.

Кай закрыл глаза. Он слышал слова Элис, обжигающие, как кислотный раствор: «Ты выбрал свой страх. Выбрал слушать их, а не себя». Но она была не права. Он слушал свою правду — сбежать значило предать самого себя.

— Я согласен, — сказал он, открыв глаза. В его голосе была та же интонация, с которой он обычно говорил: «Раствор сбалансирован».

Старейшины облегчённо выдохнули — ритуал соблюдён, добровольное согласие получено.

— Процедура начнётся немедленно. Иди к Сердечной полости.

Его вели по пульсирующим каналам в пещеру из обнажённой нервной ткани. Воздух густел, пропитываясь сладко-медовым ароматом нейросинапсов, гул нарастал, давя на барабанные перепонки. Мириады биолюминесцентных нитей, от нежно-голубых до фиолетовых, сплетались в гигантский, медленно пульсирующий клубок в центре. От него расходились тяжи, уходящие в стены.

Кая попросили снять комбинезон. Его подвели к середине полости, где пульсирующий клубок расступился, образовав что-то вроде утробы.

— Войди. Прими удобную позу. Нейронити сами найдут тебя. Помни: не сопротивляйся. Дай потоку унести тебя.

Без раздумий Кай сделал шаг внутрь. Эластичные, тёплые нити обняли его, подхватили. Он лёг, и они опутали его тело, коснулись висков. Мир звуков растворился в мощном, ритмичном гуле, который теперь бился внутри его черепа, совпадая с ударами сердца.

Наступила тьма. А потом — свет.

Вокруг Кая пылал и рассыпался огненный узор. Это был Талас. Не лицо, не воспоминания — сама суть: сплетение тригонометрических функций, гравитационных аномалий, чувства тяги двигателей, как собственных мышц. Но это было не всё.

Узор был могучим, отточенным и... безжалостным. Кая пронзили леденящие иглы решений, принятых Таласом за долгие циклы: приказ отключить целый сектор жизнеобеспечения с тремя сотнями симбионтов, чтобы перенаправить энергию на «Корону»; осознанный отказ от поиска лечения для редкого грибка, потому что математическая модель показала низкую выживаемость больных; безразличное стирание целых ветвей культурных архивов, чтобы освободить место для навигационных логов. Это была чистая, стерильная логика выживания вида. Человек, растение, память — всё было переменной в уравнении Пути.

Прямое знание вливалось в сознание Кая, как раствор в капилляр. И с ним пришли воспоминания Змея. Земная орбита, где из первой веточки растили его коралловый скелет. Годы прививки симбионтов, притирка контуров, обучение дышать, чувствовать тягу, слышать эхо далёких звёзд. Змей помнил, как его создавали для цели. И как сам постепенно стал чем-то большим, чем просто корабль.

И теперь он спрашивал Кая:

«Ты — выбор. Ты можешь отказаться. Отказ будет понят. Это — право живого».

Перед Каем разверзлись две бездны ощущений.

В первой полыхает огонь. Его собственный узор — воспоминание о тепле фермы, звук смеха друзей, боль от слов Элис, страх пустоты — вспыхивает и рассыпается пеплом. Остаётся только совершенная ясность звёздных карт. Он спасёт всех, станет функцией. Легендой. Перестанет бояться, потому что исчезнут все чувства. И где-то далеко, за стеной останется Элис, которая больше никогда не обернётся.

Во второй бездне он сжимается, отталкивает огонь. Сознание Таласа гаснет с последним вздохом. Гул Змея меняется на скорбный вой. Давление в полости падает. Где-то снаружи слышатся крики. Потом тишина.

Обе бездны невыносимы, всё, что осталось Каю — это честность:

«Я боюсь. Но я принимаю бремя».

На мгновение всё замерло. Огненная паутина Таласа дрогнула. И Змей — старый хранитель жизни — ответил.

Раскалённые нити — знания, страхи, формулы и тоска Таласа — оплели сознание Кая. Они не сжигали его ядро. Они проникали в его собственные воспоминания, в его страх, в его любовь.

Это была боль чудовищного роста. Казалось, череп треснет от перегрузки. Уравнения гравитационного искривления окрашивались зелёным цветом листа фасоли. Леденящий ужас Таласа перед чёрной дырой сливался с его собственным головокружением в шпиле. Знание вселенной входило в него, в живую почву его души.

Процедура тянулась вечность. И когда давление начало спадать, а нейронити мягко отступили, Кай уже не был Каем. И не был Таласом.

Он не помнил, как его извлекли. Первым ощущением стал холод — внутренний, как будто его кости промыли ледяной водой звёздного вакуума. Вторым — гул. Тот самый, ровный гул Змея, но теперь он звучал у него внутри черепа, сливаясь с бешеным стуком собственного сердца.

Кай лежал на тёплой, влажной поверхности пола Сердечной полости. Дышал. Просто дышал, сосредоточившись на этом. Вдох. Выдох. В пространстве за закрытыми веками плавали огненные структуры — чистые паттерны гравитационных полей, уравнения баланса массы, трёхмерные карты туманностей. Они накладывались на воспоминания: зелёный отблеск листьев фасоли, схема вентиляции фермы, трещинка на чашке в их нише. Всё было вместе, всё было правдой. Его правдой.

Послышались шаги. Множество шагов. Кто-то коснулся его плеча. Рука была в грубой перчатке техника.

— Импринтер? Можете встать?

Голос был осторожным, почти испуганным.

Кай медленно открыл глаза. Кто? Кто сейчас встанет? Свет от биолюминесцентных стен резал глаза, делал всё вокруг слишком детализированным. Он видел пульсацию отдельных колоний симбионтов, ток энергии по капиллярам. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться на человеческом лице склонившегося над ним техника. Юное лицо, покрытое мелкой сыпью от грибковых спор. Кай знал химическую формулу этой сыпи, процент распространения в секторе, эффективные методы лечения. Знание всплыло само, как вспоминается имя знакомого.

— Я… не Импринтер, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. Он прокашлялся. — Я Кай.