Ты откуда, Одиссей?
Это ведь меня метафизика
всегда интересовала
больше, чем физика. Это ведь я
готов идти за любой бредовой идеей –
и тем дальше идти, чем она бредовее.
Е. Клюев «Книга теней»
Мореходство сегодня не ограничивалось лазурными прибрежными морями и холодной опасной Атлантикой, некогда сожравшей целый континент. Все чаще и чаще мореходами называли теперь космических волков. Не иначе как из ложной ностальгии, ведь никто уже в глаза не видывал обыкновенный баркас, не мог себе представить самый заурядный плот, а на чертежи галер смотрел, как баран – на новые ворота. Но слово отчего-то прижилось среди обывателей, охочих до космических прогулок, и проникло даже в госучреждения, заведующие межпланетными и межгалактическими экспедициями. Впрочем, удивляться тут нечего: ведь и в управлении сидят обычные люди. Те самые, которые в длинные майские праздники охотно бросают постылые домашние дела, за долгую зиму набившие оскомину, и устремляются за новой порцией адреналина, ущипнув за бочок свою финансовую подушку безопасности. На другую планету земной группы отправлялись те, кто хотел сэкономить, на модный курорт в соседних галактиках – моты и толстосумы.
Одди Одборн, со школьной скамьи прозванный Одиссеем, был заурядным жизнерадостным мореходом. Но чем дольше он жил на свете, тем тоскливее ему становилось: матерые бизоны отечественного мореходства, на которых он всегда равнялся, уже почили в бозе, уходя один за одним, и невольно ему самому пришлось занять тот пьедестал, на котором Одди в силу природной застенчивости и вышколенной с младых ногтей субординации и не помышлял стоять. Пьедестал, говорю вам это слово торжественно, с самый большой и красной буквы, который раньше занимали единицы – недостижимые небожители, в чьем отблеске даже третьесортный стажер невольно подтягивался, чтобы в любой внештатной или, напротив, самой затрапезной, на первый взгляд, ситуации быть готовым ко всякого рода неожиданностям. Нынче все поменялось. Не сразу, не в один день, но спустя пару десятилетий безрадостные эти метаморфозы были очевидны. Горький катаклизм, к сожалению, наблюдал теперь Одди среди коллег. Не было вокруг небожителей – одни эпигоны. И не было у них уже никакого азарта, так – вымирающее племя. Помнишь, пылкий Лермонтов еще досаду эту считал, живописуя всецело захватившее его разум сражение при Бородино: «Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя…»
И сегодня нынешнее племя не блистало. Редкий сотрудник на огромной базе космических кораблей мог с ходу, без помощи суперкомпьютера, вычислить заданный интеграл, а уж, как пользоваться гипердрайвом в ручном режиме, и вовсе знали единицы. Конечно, для таких, кто не мог знать всего и по размышлению догадаться сам, существовали многочисленные нейросети, обновляемые ежемесячно, а то и чаще. Но никакие терабайты дармового искусственного интеллекта не помогали новичкам при поиске проходов, поскольку навигационная система авторитарно использовала стандартные трех-, четырёх- и пятипараметрические алгоритмы, напрочь исключающие вмешательство пилота. Вмешательство, зачастую приводившее к нелепой и опасной ошибке. А ведь ошибка – это мать опыта, многие открытия человечества – плоть от ее плоти. Пусть и опасные случались ошибки – но ведь за все нужно платить. Ручные настройки приземления, доведись их пощупать на каком-нибудь архаичном корабле, были до того темны и органолептичны, что Одди с некоторых пор не брался объяснять новичкам основы космического судовождения и релятивистской астрофизики. Видно же по их зеленым лицам и общей инертности мышления, что не потянут матчасть. Учить таких – только увеличивать энтропию вселенной, которой и без того поминутно грозит тепловая смерть. А если и потянут, как все-таки в глубине души надеялся Одборн, то из-за невозможности применить в уютном и полностью автоматизированном походе, вскоре забудут.
Горек рабочий хлеб, когда нет рядом наставника, старшего брата, фанатичного зава, который до ночи будет выверять опубликованные конкурирующим конструкторским бюро графики, придирчиво сличая их со своими экспериментами и пуско-наладочными отчетами. Печенкой почувствует, что не сходится что-то у них в первом квартиле, найдет, дознается, выведет на чистую воду, соберёт семинар, разнесет в пух и прах, показательно выпорет, даже уволит, сгноит в шарашке. А теперь? Как нейтральные тела абсолютно безразличны к электрическому полю, так и нынешние стажеры равнодушны к работе: ничто их не тяготит, ни к чему они не стремятся. Теперь все уходят с этажа в шесть, а по пятницам и того раньше. За обедом беззастенчиво гоняют чаи по два-три круга, а с утра обстоятельно, не менее часа, завтракают. И это не считая перекуров, которые, откровенно говоря, на базе строго запрещены правилами внутреннего трудового распорядка и тремя статьями трудового этического кодекса федерации. Но ответьте, положа руку на сердце, кто за соблюдением этих правил следит? База огромная – за каждым не уследишь.
То-то оно и выходит, что работать им совершенно некогда. А когда человек не работает, он неизбежно портится. Что-то в нем ломается и подгнивает. Рушится вся цепочка причин и следствий. Глаза не горят, эксперименты не спорятся, отчеты не пишутся, на круглые столы никого не затащишь: у каждого второго кишка тонка доложиться.
На этом фоне любая вылазка Одди тут же становилась притчей во языцех. До сих пор ходят легенды о том, как Одди десятилетиями крутился на орбите, когда надо было приземлиться еще вчера, пусть бы и с потерей части снаряжения. Уже и штурман, и лоцман плюнули, демонстративно достав утверждённые базой маршрутные карты, но Одди упрямо искал новый проход, изобретая велосипед и изматывая команду, которая в очередной раз толпилась в рубке и почленно отстукивала домой морзянкой (других шифров Одди не признавал), почему они снова опаздывают к ужину, в театр, а в выходные и вовсе отменяются Ивановы, с которыми договорились о встрече еще месяц назад.
– Уволься наконец, – с нажимом стучали в ответ из дома те, кто ещё вопреки всякому здравому смыслу не прекратил с ними сношения, не уставал верить и ждать.
Шли года.
– Всего-то месяц, – некстати ввернул Одди на публичной порке, не сумев перебороть искушение педантизмом, абсолютно лишнее, когда от тебя ждут простого и полного покаяния.
В пересказах Одиссея месяц никогда не превращался в года, видимо, по его меркам, время не было достижением. Вот если бы речь зашла про ништяки, тогда бы жадный и хвастливый Одди легко преувеличивал. К двум найденным добавил бы ещё парочку желаемых, которыми грезил и почти уже держал в руках, да что-то в последний момент сорвалось. И потом, конечно, ничтоже сумняшеся выдавал бы их повсюду за целую десятку, добытую потом и кровью: вона, мол, как я могу!
Месяц не месяц, но Одборн задержал-таки команду, и задержал надолго. Верные экипажу Пенни ткали и распускали ковры, авоськи и кардиганы, а растущие не по годам Телемки к ужасу папаш, пропустивших очередной именинный пирог, лишались той неповторимой младенчиковой сдобы на щеках и потихоньку уже таскали отцовские бритвы.
И все же Одди всегда приводил свою команду домой. Возвращенцев ему ошибочно фиксировали более ста процентов, потому что про некоторых членов своего экипажа он настойчиво спрашивал по два-три раза («Ты Чукавина точно записал? Запиши, а то он меня сожрет. А сожрут меня, ты же первый лишишься премии из-за невыполненного плана»), тем самым сбивая с толку молодых диспетчеров, не привыкших, что им не доверяют. Раздутые диспетчерами цифры, проведенные по всем табелям, возвращались к Одди звонкой монетой, которую он невозмутимо складировал в свои тайники, даже не думая возвращать излишки на базу. «Вот когда я ошибусь, тогда и буду возвращать, а за чужие ошибки я расплачиваться не собираюсь», – упрямился Одборн.
Кроме того, Одди лично вызывал штурманам такси со своего, а не корпоративного счета. Корпоративный давно был истрачен на переговоры с соседней галактикой, куда Одборн регулярно мотался пассажиром, убеждая себя, что начальство не замечает его серых проектов. Такси – не прихоть, ведь с базы в жилые кварталы дорога была разбитая, по темноте и час в один конец, не меньше, если идти пешком. А каждому, кто задержался на корабле Одди, лишний час дороги зудел в темечке, как целых два. Одди не дурак, все понимает.
Сам Одборн домой шел не сразу, а сначала возвращал снаряжение на склад полностью, не то, что другие мореходы. Возвращал под опись, в этом он был удивительно дотошен при своей обычной рассеянности, граничащей с раздолбайством. Добытые ништяки прятал на базе, перераспределяя запасы между корпусами и тут же о них забывая, как самая обычная белка. Но в глубине души он знал, что ништяки где-то да лежат, скорее надежно спрятанные, чем у всех на виду, наверняка в изрядном количестве, потому что одного ништяка всегда мало, то есть один он и не стал бы брать при всех этих рисках, и кто-то знает, где все это добро искать. А Одборн, что самое важное, знает с кого спросить. И уж если тот, кого Одди знает, сам забудет, то вдвоем они вспомнят наверняка. Одна голова хорошо, а две, как известно, лучше.
Одди будет спрашивать у того, кто знал, да забыл, околицами, боясь, что другие мореходы подслушают и прознают о его синей птице счастья, несущей в клюве бесценные дары:
– Орел в гнезде?
А тот, который плохо помнит, в гнезде ли, будет лихорадочно листать блокнот, смахивать записи в коммуникаторах, рвать на себе волосы, но все же найдет. Одди спокоен: плавали – знаем. Вот теперь-то рабочий день закончен, и Одборн пешкодралил домой, хотя дорога была неблизкая. Одди любил пройтись пешком, особенно после тесного корабля, в котором невозможно было размяться.
Штурманы, инженеры и стажеры при всей терпимости нынешнего поколения порой крепко его ненавидели, зато бывалые мореходы нежно любили, ведь на его месте, скорее всего, сделали бы то же самое. Какой мореход не ищет новых путей? Вы только дайте этим фанатикам точку опоры, и они перевернут все вверх дном, опрокинут мир и будут совершенно счастливы, как бывают счастливы только дети. Приятно тратить чужие деньги и опрокидывать чужие миры, сидя в своем мягком кресле, зажав в ладони пятак, неразменный еще со времен царя гороха, попивая кислый, но полнотелый эспрессо из страны диких обезьян и безумных тетушек, сколачивая вокруг себя крепкий тоталитарный культ, из которого так жаждут выбраться его подчиненные, но бояться это сделать из-за той суммы неопределенностей, которые подстерегают всякого, кто хоть раз задумывал что-то менять. Начальство держало Одди в штате, но особо не жаловало, потому что в Позз-Сейдонском судоходстве были мореходы и посговорчивее.
Сколько раз Сейдон долбил упрямцу Одди, что все спуски давно разведаны и внесены в каталоги, что ближний космос прекрасно обжит и не место для дискуссий! Вот тебе маршруты – пользуйся да горя не знай, ищи свою заветную научную составляющую в другом месте, но Одди никому не верил, без стеснения называя последних первопроходцев идиотами.
– Они же все калечные и убогие! Прошли те времена, Сейдон, когда маршрут находили за полтора часа. Нынче днем с огнем не сыщут ни за два часа, ни за трое суток, – ворчал Одди, как дед.
А про тех, кто эти лазы согласовал, вспоминал старую, известную только ему песенку: «Начальник умным не может быть, потому что не может быть» 1. Сейдон недовольно топорщил усы, но старательно держал себя в руках, словно не замечая мальчишеских дерзостей: все-таки Одди свое дело знал.
– Зззлыдень придурошшшный, – только и прошипит Сейдон из своего угла.
А в другой раз запрется в кладовой и уже громче облегчит душу:
– Нет, вы только посмотрите, какие тут все звезды собрались, один другого толще...
И на этом все. Позз Сейдон не просидел бы в своем кресле четырнадцать лет, если бы его хватал удар из-за каждой мальчиковой выходки. Только в первом корпусе у него было три таких вредных морехода, а копнуть в туманность – еще парочка сидит. Прикажите из-за каждого гадостливого морехода валяться с тонометром и рассасывать нитроглицерин? Нет уж, увольте. Так никаких нервов не хватит, поседевший ещё на прошлой работе Сейдон это быстро уяснил.
И все же в галактику MCG-fall-1984 снарядили именно его, некогда заурядного Одиссея, а теперь Одди Одборна, морехода высшей категории разряда галактика-туманность, доктора сверхновых наук инфракрасного спектра, любителя стрекоз и фокальных контактов, густо подмазанных липидными рафтами, словно арахисовой пастой. Почему его? Ну, а кого же еще… Другие пожиже будут, и уже на третьем витке либо за утвержденными картами потянутся, либо наотрез откажутся в эту гиблую галактику соваться. Да, каждый из них чувствует себя верным своей эпохе, то есть способным достичь чего угодно, да только не знает, чего именно он хочет достичь 2. Разве что одно в их незнании совершенно определенно: ни за что они не станут будить спящего льва и вкладывать в клыкастую пасть буйну голову, если того счастливо можно избежать, идя по пути наименьшего сопротивления.
– Между Сциллой и Харибдой, значит, хотите, чтоб прошел? – усмехнулся Одди. – Скажем дружно: нам не нужно!
И все же Сейдон уловил вспыхнувший в глазах морехода огонек. Уловил и постарался в свою очередь не выдать себя. Тут следовало действовать тонко. Хорошо бы, Одди уверился, что сам выбрал головокружительные опасности привлекательной головоломки взамен рутинных патрулей. Как упрямую голову профессора Доуэля, его можно было купить только на интерес. Да и что еще мог предложить ему Сейдон, эта старая и больная обезьяна? Позз свою уязвимость прекрасно осознавал, а потому закинул единственную удочку, какую мог бы проглотить этот тщеславный мореход.
– Будешь первый, да еще и Лагранжу нос утрешь, – небрежно бросил Сейдон и развернулся к своему монитору, как делал всегда, показывая собеседнику, что разговор окончен.
Одди снова фыркнул, но не нашелся, что возразить. О Лагранжа кто только не пытался зубы сломать.
Галактика MCG-fall-1984 была известна как самая тесная пара сближающихся сверхмассивных черных дыр. Такое название галактика получила по знаменитой осенней конференции восемьдесят четвертого года в Тулузе, где орденоносный физик из туманного Альбиона выступил в защиту своих соотечественников, утверждая, что благодаря именно английскому, а не пардоньте – французскому, гению предвидения сегодня черные дыры такая же реальность, как хлеб или молоко. По наблюдениям прошлого века, расстояние между двумя черными дырами галактики MCG-fall-1984 было всего-то четыреста световых лет. С тех пор они сблизились еще сильнее, так и норовя слиться в одну, и пролететь между ними было все равно что пройти на тоненького: шаг влево, шаг вправо – мгновенная аннигиляция. Съест и фамилию не спросит, как часто говорил на базе красный мужик, которого, кстати, давно уже не было видно. Может, наконец съели убогого, с воодушевлением подумал Одди, не любивший красных зануд и желтых карликов. И, хотя обе дыры имели официальное название, одна – Си-3516, а другая – Хельга-9, мореходы называли их не иначе как Сцилла и Харибда.
Сравнение этой галактики со стоянкой мифических чудищ не было лишено основания: две прошлые экспедиции, прямо как по гомеровской прописи «Одиссей», отклонялись от средневзвешенного курса и проходили в опасной близости от дыры Си-3516, из-за чего гравитация на кораблях многократно усиливалась, и десятки человек из обеих экспедиций не пережили перегрузки. В обоих отчетах мореходы ссылались на оптические и электромагнитные искажения, малевали Хельгу-9 как непроходимый омут, грозящий спагеттификацией всей команде, что и вынуждало их отклоняться от курса, намеренно приближаясь к Си-3516, даже зная, что это сулит чудовищные перегрузки, находящиеся далеко за пределами возможностей отдельных сотрудников. С пеной у рта мореходы доказывали, что в галактике MCG-fall-1984 не существует заветных точек Лагранжа, ни троянских, ни что самое важное для Позза Сейдона – коллинеарных, оплотов хрупкого равновесия гравитационных и центробежных сил, позволяющих космическому кораблю, то есть ненадежному цельнометаллическому телу с ничтожной массой, остаться в том самом теле без риска растянуться, сплющиться или вовсе исчезнуть. Наконец, мореходы грозились перейти в другие судоходные компании, если Сейдон немедленно не прекратит грезить прохождением между проклятыми Сциллой и Харибдой. Проход между черными дырами не был гольной хотелкой Сейдона, а который год уже стоял в списке научных задач их базы. Каждый год этой задаче удавалось понемногу продвигаться в иерархии приоритетов, что правда, то правда. Однако, если мы уберем тонкие стенки модуля, обрамляющие это передвижение, то суммарный знак телодвижений многострадальной задачи окажется отрицательным.
Сейдон отослал Одди в опасную галактику по самым разным соображениям, но только одно из них было действительно важным, остальные доводы не смогли уже переломить движения директорского замысла. Никто другой, пройдя между двух сверхмассивных черных дыр, не избежал бы арифметического решения дилеммы вагонетки: всякий мореход пожертвовал бы частью экипажа, лишь бы уберечь весь корабль. Всякий, но только не Одди, из рейса в рейс возвращавший на базу свою команду в полном составе. Да, его люди озлоблялись и дичали вдали от родного дома, но статистика вещь упрямая: каждый, кто ступал на борт этого гнилого пепелаца, был в действительности под надежной защитой морехода, знавшего машину и физику вакуума, как свои пять пальцев.
Когда Одди был еще мальчишкой, ни черта не смыслящем в мореходстве, отец сказал ему непонятное:
– Физика требует, что черные дыры существовали. Вырастешь – поймешь.
Тогда маленький Одди, конечно, ничего не понял. Потому что как всякий ребёнок сытого благополучного общества он привык требовать сам, а не плясать под дудку чьих бы то ни было наставлений. Привык удивляться, дознаваться, спорить в конце концов, а здесь не оказалось пространства для спора. Было только пространство, искривленное требовательной физикой. Физика требовала, чтобы дыры существовали, и дыры существовали. Без обмана и дураков. В этой простоте было что-то убедительное, как первые точные решения палеолита, навсегда закрепившиеся в рептилоидном мозге. Массивный камень, занесенный над гнилым доисторическим орехом, или первобытная почерневшая дубина, обрушенная на череп обидчика. Настолько решительная это была простота, что даже упрямый Одди в итоге смирился. И только позже, когда Одборн числился в едином образовательном центре уже не школяром, а стажёром, загнанным в хвост и в гриву требовательными наставниками, он начал понимать. Изучая модели в лаборатории, листая подшивки астрономических журналов, доводя до кипения неразрешимыми дилеммами и каверзными вопросами новейшие модели искусственного интеллекта, Одди убеждался, что в черных дырах до сих пор кроется много белых пятен.
Получив маршрутную карту в гиблую галактику, Одди крепко задумался, как ему найти проход между Сциллой и Харибдой, пользуясь обновленной политикой целостных данных. К таковым данным теперь относили и физические носители разума, включая врановых, китообразных, головоногих, приматов и человека. С обновленной политикой у Одди не было проблем, она лишь подтверждала чувство прекрасного, присущее упрямому мореходу: врановых за их развитый ум он крепко любил. Загвоздка была в другом: Одди привык полагаться в полёте на себя и свой внутренний органолептичный гироскоп, однако практика штурма галактики MCG-fall-1984 доказала обратное. Всякого, кто полагался на чуйку, а не приборы, ожидало полное фиаско.
«Думай, голова, думай», – сказал себе Одди. Он немедленно запросил в хранилище базы подробные отчеты с обеих неудачных экспедиций, в очередной раз задержав архивариуса к его вящему неудовольствию.
– Одди, я на этой неделе еще ни разу не ушел домой вовремя, – деликатно намекнул архивариус на преодолимые, но все же неприятные обстоятельства столько позднего часа, боясь прямо отказать на официальный запрос.
– Я тоже, – рассеянно ответил ему мореход и протянул руку, ожидая отчеты.
Архивариус только покачал головой и отправился в плазмо- и пуленепробиваемое хранилище, не пропускающее солнечный свет, сырость и звук, где всласть обругал Одди, время от времени подглядывая на раскрытую вспотевшую ладонь, куда он торопливо выписал самые грубые и циничные ругательства, лицензию на которые можно было купить только в високосный год, да и то лишь на черном рынке. Некоторые ругательства он приберег, уже наперед зная, что любой запрос Одди превращается в два, а то и четыре, несмотря на то что и первый бывал довольно детальным. Например, сейчас Одборн затребовал в хранилище не только те отчеты, которые в обязательном изнуряющем любого капитана порядке, заполняют собственно мореходы, но и все сопутствующие, какие генерила система обвешанных неприметными многочисленными датчиками кораблей. Кроме того, имея специальный уровень доступа, он запросил сводки механиков, диспетчеров с базы, аналитику метеослужб, внеземных радиолокационных зондов, автоматических и полуавтоматических обсерваторий типа «Коперник», заключения медиков, включая санитарные службы и патологоанатомов, и даже комментарии юристов. Последние, к слову сказать, оказались особенно полезны, до того это была дотошная братия. Но, как пить дать, еще не раз зайдет мореход в архив, коли уж его однажды принесла нелегкая, подумал архивариус, крепко сжимая ладонь с нерастраченной бранью.
Оставим же в покое нашего Одиссея, пока он пригвожден к базе раздобытыми отчетами, а значит, не покинет Землю в ближайшее время – да ведь и не пастухи мы нашему брату – и обратимся к высшим силам, ведающим маршрутами. За четырнадцать лет своего правления Сейдон не уволил ни одного сотрудника и не вынес ни одного дисциплинарного взыскания. Эту мягкость многие подчиненные принимали за слабость, отчего порой выполняли распоряжения Позза не сразу, а со второго или даже третьего напоминания, раз за разом выходя из берегов, где всякому мореходу следовало бы оставаться. В образовательном центре, где юному еще Одди наставники не давали спуска, а среди фанатичных небожителей мешкающих с дисциплинарками филантропов отродясь не водилось, от того Одборн, не привыкший к нерешительности старших, относился к Сейдону с определённым снисхождением. Но отчего же довольно гуманному по натуре начальнику, каким в действительности был Сейдон, потребовалось снаряжать уже третий корабль в галактику, из которой еще никто не возвращался целым и невредимым? Осознавал ли он риски, играя ва-банк, или подспудно просто хотел проучить заносчивого морехода, идя на поводу у гнева, которому он не давал выхода все это время?
В свои годы Позз Сейдон держался молодцом. Седина его не портила, зубы сохранились, а живот он не нажил. Разве что в последнее время Сейдона иной раз безотчетно потряхивала крупная судорога, волной накрывавшая все тело на несколько секунд, впрочем, пережить это можно было. Все-таки водить корабль самому, где требовалась скоординированная мелкая и крупная моторика, а тремор был явной дисквалификацией морехода, ему уже давно не приходилось. К своему ужасу, Сейдон все же дорос до директорского кресла и заделался обыкновенным кабинетным воякой, маршрут которым только снится. Но Сейдон внешне не унывал и отшучивался, что работает почтальоном. С утра открывая рабочую почту, Сейдон пропадал в сети до обеда: ответь, согласуй, делегируй, и все срочно, все важно. Важно ничего не забыть. Имена, номера телефонов, даты – вся эта чертовщина вертит стариной Поззом, как захочет. Хуже – пароли, особенно которые от его цифрового аватара. А ведь сейчас их забывать нельзя. Вылетаешь из системы – про тебя никто и не вспомнит, кроме элитных контроллеров, которые так и норовят облапошить зазевавшегося простофилю. Сейдон боялся не столько, что сам что-то забудет, сколько того, что о нем никто и не вспомнит. И тогда он дал себе обещание. Учиться, учиться и еще раз учиться, как завещали пламенные революционеры, пантократоры солнечных былинок, чтобы найти пресловутый мир полудня, даже если за ним придется лезть в черную дыру. Землю и ближайшие окрестности Сейдон дикарем облазил еще по молодости и перевелся в корпорацию судоходных компаний несолоно хлебавши.
Мир полудня, впервые выведенный в теоретических работах Петрова и Водкина, являл собой не больше не меньше – священный грааль нового человека, ковчег, на борту которого уже сидели все физические носители разума, кроме человека, утратившего связь с тонкими мирами. Однако многие исследователи в существовании этого ковчега сомневались. К глубокому разочарованию Позза Сейдона, были среди скептиков и крепкие умы с заслуженно высоким индексом Хирша и признанным научным весом в мире философии и астрофизики. А что уж до однодневных популяризаторов наук сверхкороткого формата, то среди нынешних стажеров был особенно популярен подрывающий веру в мир полудня подкаст «А нужны ли мы нам?», каждый эпизод которого начинался короткой не приедавшейся молодежи шуткой – «Нет!». Несмотря на всю незатейливость проекта, он набирал обороты, и зараза эта постепенно захватывала умы, как когда-то – безумная идея плоского мира, накрытого толстым куполом, под гнетом которого искривляется стрела радуги и деформируется горизонт. И все же, многие этот грааль искали, не щадя живота своего, многим этот ковчег виделся на смертном одре как последний укор, квинтэссенция всего, что было не доделано в жизни, не найдено и не разгадано.
Спасительный ковчег требовался человечеству потому, что наше Солнце, давно и прочно сидевшее на главной последовательности диаграммы Герцшпрунга-Рассела, рано или поздно было обречено повторить судьбу всякой звезды среднего возраста среднего веса и самых средних жизненных устремлений. Когда весь водород переплавится в гелий, Солнце на краткий по космическим меркам миг поживет своим братом среди гигантов, но потом останется у разбитого корыта, перекатывая в черноте голое выгоревшее ядро, запоздало оплакивая всех погорельцев, в чьей гибели оно виновато.
Не в силах больше водить корабли, Сейдон, так боявшийся умереть в безвестности, положил все силы на поиски легендарного ковчега. Он готов был уступить лавры лучшего морехода кому-то из подросшей смены, только бы остаться в памяти человечества, куда ему с набирающим обороты тремором на ниве мореходства путь был заказан. Пусть оказывают руки, но ведь остается еще голова, верно, герр профессор? Как всякий честолюбивый мореход, Сейдон был высокого мнения о своем уме и интеллектуальном чутье, и теперь-то уж собирался использовать их на полную катушку. Год назад он заказал себе суперкомпьютер, начиненный по последнему слову науки и техники. Теперь у него вместо неплохого по меркам любой базы интулла был до нелепости мощный и откровенно инородный в этом захолустье комбайн с архитектурой ядер, которая инкрементально приращивала все релизы расшаренных по внутренней сетке чипов, чтобы в считанные секунды ответить на любой запрос пользователя. Таким образом Сейдон детально, с дотошностью, какой мог бы позавидовать сам Одиссей, просмотрел большинство дальних квадрантов, куда не смог дотянуться по молодости лет. И все зазря. Ковчега нигде не было.
Однажды Сейдон проснулся в поту. Ему приснилось, что ковчег, разбитый в щепки, маленький и неприкаянный, набитый остывшими телами, нашли на ближайшей к Земле стоянке. Мореход, чье лицо он так и не смог толком разглядеть, хотя смутно оно казалось ему знакомым, неверно рассчитал ускорение, сгубил себя и все население корабля, искавшего новую обитель. Сейдон проснулся в поту, отдышался и перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку, потом ее и вовсе спихнул на пол. В поредевшей темноте коммуникатор, заведенный на ранний подъем, слабо мерцал. Не находя верного положения, чтобы закрыться от навязчивого электронного светляка, Позз вертелся так, что липкий морок неприятного сна окончательно рассеялся.
Обычно в такие моменты Позз понимал, что уже не уснет. Глупо было вот так лежать в кровати, которая вдруг начинала давить и подлазить несуществующими комками матраса под лопатки, сводить мышцы шеи отвердевшей до неузнаваемости подушкой, царапать обветренные руки грубой долевой нитью пододеяльника, отчего-то совершенно не заметной во сне. Родная, купленная еще в незапамятные времена кровать, залитая вином и позже перетянутая, полюбленная до слабых коленок, вдруг становилась чужой. Сейдона накрывала волна навязчивого беспокойства, что он занял чужое место, а его собственная постель выстыла и никогда уже не будет согрета, потому что сам он не сможет найти свой дом, и, как всякий умалишенный, еще не подозревающий о своем недуге, будет сбиваем с толку угождающими старушками в белых униформах, которые так преувеличенно пекутся о спокойствии собеседников, будто они малые дети, что последним только и остается, что беспокоиться.
Светало. «А до подъема еще часа полтора, и это немалый срок» [1], – усмехнулся Позз в усы, вспомнив наконец песню, которую затягивал Одди, никогда не согласный с начальством. «Тоже мне, умник нашелся», – завелся Сейдон, подсмыкнув растянутые фланелевые штаны. При мысли о мореходе, поперечном, как рыбья кость в горле, настроение его окончательно испортилось.
Психосоматика четко сработала – в горле его запершило. Позз прошел на кухню и, шлепнув тараканов, разбегающихся от неожиданного в такую рань электрического света, с рефлекторным брюзжанием «как в дальний космос летать, так на это им ума хватает, а как проклятых насекомых вывести – так поди ж ты, ничего не могут» набрал водичку, которая отчего-то не полезла в горло. «Вот пусть Одди всех и выведет», – насупился Сейдон и отставил стакан. Разумеется, он не собирался натравливать морехода на тараканье отродье. Позз хотел вывести человечество к свету, туда, где сияет мир полудня, в который он свято верил. Неизвестно, в действительности ли умоляло его человечество на разные лады о спасении, или же Вавилонская башня, вкусив на манер младшей сестренки опьяняющей дольче виты, привиделась Сейдону в рассветной мути, но он охотно протянул руку помощи, чтобы в пропасть не упали бестолковые человечки, которые так и лущились из этой переспевшей, под завязку набитой всякими тварями, как ноев ковчег, башни.
Наскоро переодевшись, Сейдон помчался на базу, чтобы успеть до начала рабочего дня. Одди, конечно, горазд был задерживаться на работе, но, чтобы приходить раньше обычного – такого с ним не случалось. Сейдон же охотно приезжал на базу в любое время, потому что его собственное начальство сидело в такой глубокой туманности, откуда Землю было не разглядеть, впрочем, оно совершенно не интересовалось тем, когда именно Позз делает работу. Он мог бы и вовсе работать из дома большую часть времени. Однако Сейдон редко брал документы на дом, привыкнув к мощи рабочего суперкомпьютера. Да и все же все интереснее на базе среди людей потолкаться, чем сидеть взаперти в четырех стенах.
На пустой базе Сейдон спустился в подвал, где редко бывали стажёры и мореходы. В углу, за грудой халатов, стояла маленькая металлическая бочка, которую Сейдон вывел из бюджетирования, удачно списав на закрытый и подведомственный только ему проект с общей формулировкой «Поддержка операционных м-полостных систем профиля ля-нов». Прозрачный кипящий азот, щедро разливающийся по всей базе, в это хранилище редко доносили. На дне бочки, смешанный с вездесущим кислородом и остатками машинных масел, азот мерцал грязным голубоватым свечением, готовый в любую минуту взорваться. Сейдон почтительно помедлил возле металлического пузатого божка и аккуратно снял с него шапочку. Подождав, пока пары немного рассеются, он достал из бочки маленький магазин с заиндевевшими ампулами и перенес их в криостабильный термос.
Термос этот Сейдон позаимствовал еще в юности на технологичной базе внеземной группы, куда его на полгода снарядил стажироваться институт. В те годы стажировки не оплачивались, и единственный с них куш заключался в собственной инициативе стажеров, активно завязывающих рабочие знакомства и под шумок тырящих ништяки, каких на Земле было не достать. Тамошняя эксплуатация списывала оборудование пачками, задолго до того, как оно фактически выходило из строя. Прихватив парочку фигурных кирпичей с замысловатой штамповкой и списанный термос, Сейдон вернулся на Землю. Он заметно нервничал, боясь, что его высадят в любую минуты, считав рентгеном ништяки как детонаторы или культурную музейную ценность, одинаково запрещенные к вывозу с любых баз, но тогда обошлось без досмотров, поскольку космопорт узурпировала международная спортивная делегация, задержавшаяся на зоне регистрации из-за сбоивших драготестеров.
Старенький «Калипсо», на который буквально молился Одди, Сейдон знал лучше самого Одиссея. На корабле-близнеце «Кусто» Позз сделал сорок один вылет, четырем из которых был присвоен коэффициент повышенной опасности, за что мореход получил даже по нынешним временам приличные, а тогда уж и вовсе баснословные, премии. Но дело было не только в деньгах. За эти четыре полета, едва ли не стоивших ему жизни, Сейдон узнал о своем корабле не только то, что сейчас закрыто от новичков и опытных штурманов стандартными алгоритмами, но и вовсе не было внесено в систему. Сейдон, нашедший несколько багов в центральной памяти машины, касающейся обшивки корабля, долго совещался с Лагранжем об открывающихся возможностях, что в итоге и привело их к непримиримой вражде, в пылу которой ни одна, ни другая сторона не внесла отчеты в систему, а когда спохватились, было уже поздно.
Лагранж, великий теоретик и совершенно безрукий механик, предложил Поззу сделать в обшивке корабля ниши для закладки термоустойчивых ампул. Испокон веку в ампулы закладывали органику на длительное хранение при сверхнизких температурах. Морозили не только отдельные клетки, как это буквально на коленке повсеместно делали еще в дремучем голоцене, но и цельные объекты, вроде жизненно важных органов, схлопнутых до аккуратных сфероидов. А когда был разработан коктейль криопротекторов, позволяющих отказаться от токсичного сульфоксида, хорошо работающего в пределах несколько десятилетий, но не выдерживающего ледяного гнета более сотни лет, корпорации развернули глобальную программу по заморозке людей «Снежный человек».
Под перспективные исследования были розданы гранты нескольким институтам, в считанные месяцы построена новая расширенная учебная база, возле которой за каким-то лешим откатали еще и сверхгладкую скоростную трассу. Часть грантов, конечно, тут же канула в Лету, одна только корпорация откусывала от каждой субсидии до тридцати процентов. Впрочем, все это было неизбежно и известно наперед, а потому гранты раздали с двукратным избытком, перебивающим хищения, расследовать которые ни у кого не было ни времени, ни желания. В общем, бюрократическая перспективная машина завертелась, все ее шестерни сцепились в правильной ориентации и нужной фазе, и готовы были намолоть исследований ни на одну докторскую, а то и нобелевскую, как вдруг Этический комитет настрого запретил размораживать первую партию «йети». Говорили, не обошлось здесь без Лагранжа, но доказать ничего не смогли, а главное, что никто теперь в целом мире не знал, насколько жизнеспособные клоны лежат в этих ампулах, и программа как-то сама собой затухла, только отдельные фанатики на черном рынке пытались еще спекулировать на этой теме.
Сейдон тянул с разработкой скрытой ниши несколько лет. На двух кораблях ему удалось рассчитать массу обшивки (ох, и намучался он тогда без теперешнего своего суперкомпьютера!), несущественной для замены, и заместить ее ампульным модулем. Врезка была сделана настолько ювелирно, что ни один сканер до сих пор не увидел апгрейда, хотя каждый корабль сканировали не только перед взлетом и после приземления, но и во всех промежуточных точках, обязательных на каждом маршруте. «Кусто» стоял в музее, и толку от него было уже не больше, чем от Сейдона за штурвалом, однако, второй корабль, оборудованный этим модулем, практически ежедневно мозолил Поззу глаза. Время от времени, когда удавалось спровадить Одиссея в отпуск без выдачи коммуникаторов, Позз наведывался в ангар и проверял обшивку больше по старой привычке, чем по какой-то определенной необходимости. И намонстрячился он так, что мог вскрыть отсек даже без лазера. Вот почему Поззу не составило никакого труда рассовать ампулы по секретным нишам «Калипсо», о которых во всех галактиках знали только два человека: он и Лагранж.
Сейдон управился быстрее, чем рассчитывал, и неспеша прошелся по базе, заглядывая в пустые лаборатории и приводя свои мысли в порядок: теперь-то ему не нужно было никуда торопиться. На краткий миг ему показалось, к выполнению своего обещания он стал немного ближе, и Сейдон тут же неловко перекрестился и сплюнул куда-то в темноту, чтобы не сглазить. «Только не думай об этом», – встревожился Сейдон, боясь спугнуть свою голубую мечту, которая вдруг забилась в груди толстым безобразным кукушонком, выбравшимся наконец из яйца, и готовым выкинуть из уютного гнезда все, что шевелится вокруг и грозит перетянуть на себя одеяло.
Когда Одди наконец рассчитает маршрут и отправится в опасное путешествие, его корабль и станет тем самым миром полудня, в который отчаянно верил Сейдон. И будет нести «Калипсо» по космическим волнам каждой твари по паре, замороженные в самораспаковывающихся ампулах, которые Сейдон натолкал в обшивку корабля. Впрочем, не каждой. Сейдон сложил в обшивку только свои клоны и клоны птицы додо, которую всегда мечтал увидеть живьем. К тому времени, Этический комитет, верно, пересмотрит свое нелепое решение, и тогда на базу спустят из туманности новые приоритеты, в которые Позз-Сейдонское судоходство вцепится мертвой хваткой и, конечно, обязательно решит поставленные задачи силами своих инженеров и биомехаников, сумев выпростать из ампул маленьких человечков в полной сохранности, здравом уме и твердой памяти. И маленькие Сейдоны будут смотреть на маленьких додо – целых и невредимых – где-то там, откуда не видно одинокое выгоревшее ядро желтого карлика. Сейдон захохотал, не замечая, как на базе перешептываются хмурые мореходы, которые никак не могут дозвониться до Одди. Архивариус сказал, что неделю Одборн заходил к нему ежедневно, а, когда проверили учет рабочего времени, оказалось, что Одиссей и не покидал базу все это время. Спал он, очевидно, в кабине «Калипсо». Кинулись отсканировать корабль, а его и след простыл. Вызвали Сейдона в пустой ангар. А он только нелепо озирался. Разве не сегодня утром он был здесь со своим трофейным термоском и кукушкиными кладами? Или же один день он уже не может отличить от другого, и в действительности не ведет счет дням, а только теряет, теряет, теряет…
И куда этот черт только запропастился, вроде, давно уже за полдень…