Блажен, кто движется
Блаженство...
Блаженство описуемо, ибо имеет свойства. Но все они суть синонимы способности к наслаждению.
Наслаждение двигаться. Мы перемещаемся сквозь космос. Мы идём своим курсом. Замедляемся и ускоряемся. Мы медленно огибаем границы, стремительно пересекаем орбиты, грациозно уступаем дорогу встречным. Мы движемся. В не-одиночестве.
Наслаждение чувствовать. Мы слышим все частоты. Мы ощущаем все излучения. Ловим все колебания. Пропускаем через себя. Мы чувствуем. В не-одиночестве.
Наслаждение помнить. Мы помним, кто мы. Мы помним, откуда пришли. Мы помним, как двигались, что чувствовали. Мы помним. В не-одиночестве.
Блаженство…
Створка с кошачьим шипением ушла в сторону, и в рубку, часто цокая по потолку восемью магнитящимися клешнями, вбежал «крабик».
Лоутаро, только что вышедший из ниши для подзарядки, снова сложил щупальца вверх и вниз вдоль оси, втянул внутрь поляризационный янтарь кристалл-геля с них, превратившись в веретено, и вкрутился обратно в нишу.
– Нет, погоди. – «Крабик» Элвин завис шестиглазой приплюснутой головой над нишей. – У меня есть вопрос.
– Только не начинай вот так!
– Почему?
– Потому что так не начинают.
Расмус, третий из трёх, прошелестел в центр, вертикально размыкая листы, из которых состоял, на четвертушки, и раскрылся большой книгой на полу, ожидая забавного спектакля перед работой.
– Вопрос. – Элвин проигнорировал замечание и поскрёб голову передними клешнями. – Наш корабль…
– Многоцелевой транспорт-укладчик, – подначивая, поправил Расмус.
– Ладно, наш укладчик загрузил на «Неаполе» короба...
– Контейнеры с компонентами для прокладки… – продолжил с пола ехидничать Расмус.
– Не сбивай. Так вот. На некоторых коробах знаки – «Опасно для жизни».
– И? – Лоутаро вывалился из ниши, встал на нижних восьми щупальцах, изогнувшихся дугами, будто навалился тяжкий груз, верхние при этом равнодушно повисли.
– А что если «Опасно для жизни» это опасно не для нас, не для тех, кто снаружи, а тому, что внутри, опасно? Что жизнь – внутри коробов? Что мы опасны.
Индикаторы по поясу Лоутаро мигнули, как будто он фыркнул от несусветной чуши.
– Бред какой-то.
– Получается тогда, жизнь – это флянцы. А мы, следовательно, – не живые? Логично? Я весь путь от «Неаполя» об этом думал.
– О работе надо думать. Не живые мы… Во сказанул!
Расмус, прерывая зарождающуюся свару, сложился с гулким в разряженном воздухе хлопком, стал огромным цельным томом:
– Ладно, импульс скоро иссякнет. За работу. Магистраль сама себя не проложит. И баллы сами на счёт не упадут.
Первым двинулся в трюм Лоутаро. При широких шагах щупальца, магнитясь к полу, ударяли по поверхности затвердевшим снизу кристалл-гелем, казалось, раскрывшееся «веретено» раздражённо топало. Расмус сложился в кресло, от верхней поверхности отслоилось несколько полосок, как будто лист бумаги пропустили через шредер, те шлейфами протянулись к пульту управления, и теперь «книга» был одновременно и пилот, и кресло пилота, и удалённый оператор бригады монтажников. Корабль послушно сманеврировал в контрольную точку, кормой к месту установки флянца, и замер.
В трюме при открытой кормовой мембране шла распаковка. Резаками из второй пары лап Элвин вскрывал короба, приподнимал компоненты – уловители массы, моторы сведения-разведения, блоки связи, катушки тросов, топливные кассеты. Лоутаро формировал под каждый на верхних щупальцах захваты, фиксировал и относил к открытому катеру, где уже по бортам были закреплены огромные дуги, разводные части флянцев. Потом вместе два монтажника уложили материалы и инструмент в кузов, оплели ремнями, чтоб ничего не болталось, и на малой тяге вышли в открытый космос.
Тут оба молчали, даже болтливый, склонный делиться любой (а их мало не бывало) мыслью Элвин. Катер медленно удалялся от раскрытой на корме спиралевидной раковины корабля, похожей на дом inquisitor fusiformis, с маневровыми двигателями на кольцах и узким точёным носом цвета перламутра, где в ярком свете переменной Адид Аустралис блестела хромом новенькая пластина «GLR 913».
В расчётных координатах связались с Расмусом для сверки, и с корабля ударили красные лучи, задали габариты и центр-точку.
– Знаешь, напарник… – обратился Элвин.
– Не знаю, – честно сообщил тот.
– По секрету скажу, там, на «Неаполе», я себя увидел. – Элвин раскрыл кофр, и оттуда роем вылетела пара десятков светлячков.
– Как это себя?
– Ну, может, не себя. Но точно такого же, как я. Хотя мне показалось, что это я.
– Я удивлён.
– Правда?
– Удивлён, что ты не встретил десятков себя. Ты не один такой тип, вообще-то. Не уникальный.
– Тогда мне пришла в голову идея… – Выпущенные Элвином светлячки по габаритам и центр-точке высветили рабочий макет из двух колец с разрывами.
– Какая? – без всякого интереса спросил Лоутаро и перебрался в кузов, ослабил ремни и вынул пару дуг внешнего контура флянца.
– А что если людей больше нет? Нет никаких людей больше. Совсем. И человечества нет. Осталась только куча слепков сознания, из которых штампуют одинаковые типы механоидов, а те тянут Магистраль. Компоненты и оборудование производят. Сидят на базах. Укладчики делают на орбитальных верфях. Чтобы тянуть Магистраль. Но всё просто по инерции. Программа освоения дальнего космоса продолжает работать. А человечество, которое её запустило, обратилось в прах. Давно.
Лоутаро, встряхнувшись, включил движок на обвязке:
– Я передумал.
«Крабик» выжидательно покопался в кузове и, лишь набрав полные клешни уловителей, спросил:
– Ну?
– Что ну?
– Я не умею слышать твои мысли. И звук в вакууме не распространяется.
Если на корабле говорили вслух, через динамики, конечно, то в открытом космосе действовал более простой протокол.
– А… Я передумал, говорю. – «Веретено» стало шестиконечной звездой, пульсирующей выхлопом, красным в лучах корабля, и с четырьмя дугами двинулось к центр-точке.
– Это я услышал. – «Крабик» последовал за ним. – Откуда и в какую сторону ты передумал?
Лоутаро молча расставлял дуги по макету. Раздражённо постучав по голове свободной клешнёй, Элвин побежал по дугам и принялся вставлять уловители в пазы на дугах, однако снова не утерпел:
– И?
– Что и? – Лоутаро отправился за новой партией дуг.
– Ты сказал, что передумал. А потом тишина.
– Это потому, что я ничего не сказал.
– Но ты передумал?
– Да, я передумал, – сказал немногословный Лоутаро.
Другие четыре дуги встали на место, образовав разорванную окружность из шестнадцати частей. Разматывая трос и просовывая его через продольные отверстия, Элвин молчал.
– А вообще это очень разумно, – сказал Лоутаро, когда выложил ответный контур флянца из стольких же дуг.
– Это про то, что ты передумал?
– Нет, совсем про другое.
Словно взывая о помощи и моля послать хоть в белых, хоть в голубых протуберанцах силы, чтобы стерпеть напарника, Элвин воздел к Адид Аустралис клешни. Длинные свободные концы троса змеями дёрнулись следом.
– Есть естественный отбор, а есть – естественно-испытательский, – сказал Лоутаро, продевая в дуги стержни поперечного крепления.
– Это про передумал или про вообще разумно? – Элвин следом контрил стержни, из прямых и ответных дуг образовались сектора флянца на тросах.
– Про вообще разумно.
– Кажется, начинаю понимать.
– А чего тут понимать? Приготовил пирог – попробуй. Собрал корабль – испытай. Взлетел – молодец, не взлетел – земля тебе пухом. – Лоутаро принёс движок для натяжения троса.
– То есть как смонтировал, так и полетишь? – Элвин закрепил свободные концы на бобины.
– Всё верно. Вперёд движутся инженеры, кто нормально делает. Естественно-испытательский отбор. Эволюция цивилизации третьего типа. Во всей красе.
Они движок опробовали на натяжение и размотку, сектора послушно и чётко то расширялись, делая диаметр больше, то сужались, уменьшая, – под корабли разного класса.
Пуско-наладка отняла вдвое больше времени. Пустых разговоров она не терпела. Извлечение топливных кассет, проверка параметров, установка. Всё в эфир для логов. Инициация уловителей – контроль, действие, измерение, повторный контроль. Действие^запрос – подтверждение^действие, параметры^запрос – параметры репетовать, нагрузка в запрос, в ответе подтверждение – занимали весь радиоэфир. Следом поузловой запуск, осмотр после каждого этапа. Установка блоков связи. Перекличка с кораблём. Финальное позиционирование.
По возвращении в рубку первым вбежал, снова по потолку, Элвин и вслух, через динамик, сказал:
– Он передумал.
– Что такое? – спокойно откликнулся Расмус.
– Понятия не имею.
– Есть проблема?
Следом, топая, вошёл Лоутаро и встал на прямых щупальцах у стены, рядом с большим панно, на котором смеялась обнявшаяся троица парней в фиолетовых кителях, а над ней зависли форменные фуражки. Тоже вслух сказал:
– Да вы чего, парни?
В космосе экипажи обменивались сообщениями в эфире. На корабле же по непреложному протоколу механоиды разговаривали через динамики, вслух своими настоящими голосами, сохраняя индивидуальность и человечность.
– Так… – «Кресло-книга» выпустила новые полоски к пульту. – «Торпеду».
Лоутаро и Элвин, не сговариваясь, скрестили по паре конечностей на удачу.
– Суеверия тоже эволюционируют, – чуть слышно раздалось из недр «книги». – У них своя инерция.
Из трюма вышел небольшой относительно GLR 913 кораблик, точнее, пустой корпус с датчиками и полусферой антенны на блоке двигателей. Он развернулся, встал на ось к центр-точке, Расмус задал идентификационные данные, флянец среагировал и уменьшился на самый малый диаметр. Отсемафорил зелёным, и проверочный корабль начал разгон. Лоутаро, Элвин и Расмус переключились на сверхмедленное восприятие.
Визуальное наблюдение показывает, как кораблик летит всё быстрее и быстрее. Гравиметр пикает равномерно. Кораблик начинает вращение вокруг своей оси, зелёные огни на флянце загораются ярче, и сразу же алым вспыхивают уловители массы. Контур вращающегося кораблика становится размытым, расплывчатым. Гравиметр переходит на двойную барабанную дробь, и почти сразу, с неразличимым даже в таком режиме разрывом по времени, через камеры передаётся на центральный экран, как кораблик за пару десятых светсекунды до флянца исчезает, а возникает два его клона – один впереди, уменьшенная копия, а большая – позади.
Лоутаро вжимается в стену от волнения, «крабик» наоборот повисает на потолке, словно в обмороке, на прямых клешнях, обложка «книги» от напряжения на излом того гляди лопнет.
Малый двойник первым втягивается во флянец носом, кажется, на мгновение замирает, однако тут же превращается в чёрную, без просвета иглу, видимую только на фоне огней флянца, и выстреливает уже из обратной, ответной части флянца. Гравиметр по-прежнему задаёт двойной ритм. Клон-2 сужается, темнеет и геометрически подобной игле стрелой уходит вперёд, в дальний космос. Гравиметр замолкает. Огни на флянце, зелёные и алые, гаснут, гаснут долго, постепенно убавляя яркость.
Экипаж вернулся к нормальному режиму восприятия, чтобы быстрее узнать результат. И Элвин, и Лоутаро перебрались поближе к экрану. Спустя девяносто семь секунд на нём картинка с бортовой камеры сменилась бегущими столбиками чисел – обсчёт параметров, ожидание ответа. На бирюзовом фоне сформировались резолютивные значения.
Могли бы дышать, они б облегчённо выдохнули.
– В пределах. Ноль семнадцать светомаха. Даже норма. Теперь мы. – Расмус срастил листы, потом схлопнулся в том и через изгиб, как падает на шпангоут лист оргакерамита для обшивки, бухнулся на пол.
– А поговорить? – Элвин было обернулся к Лоутаро, но тот, втянув янтарный кристалл-гель и сложив щупальца, уже ввинтился в нишу.
Ничего не осталось «крабику», лишь засеменить к себе.
Мы пристроились. Предвкушаем. У этого сложное название. Мы его помним. Только сейчас нам достаточно «2О». Это опять новая «2О». Совсем-совсем свежая. Какая лёгкость! Центр массы уходит за наш периметр. Но осознание-мы остаётся. И какое движение! Радостно. Чудесно. Блаженство…
Когда Элвин вернулся в рубку, импульс почти иссяк. Лоутаро отправился подбирать тестовый кораблик. Расмус следил за операцией через экран, едва шевеля тонкими полосками.
– Баллы наши? – спросил Элвин.
– Ага.
– Выведи на экран.
– Не веришь?
– Я вот подумал, точнее, вспомнил. Как был в Т-третья-аллериуме. Там из пастума портреты великих. По словам. Пушкин, Гоголь, Чехов, Достоевский, разные другие.
– Мы вместе были. Перед выпуском.
– Ну да. Так вот там почти всегда тёмный фон. Тёмная одежда.
– И? Лица заметнее на тёмном. Ничего не отвлекает.
На экране в приближении камер Лоутаро цеплял кораблик к катеру фермами жёсткой сцепки.
– Ничего не отвлекает, да. Космос тоже тёмный фон.
Они помолчали, глядя на экран, где катер с корабликом начали разворот.
– Баллы выведи, а.
– Да пожалуйста.
На центральном экране, скрыв процесс транспортировки, показалась сумма заработанных экипажем баллов. «Крабик» наклонил голову влево, потом вправо, что-то подсчитывая.
– Много ещё.
– Ага, – сказал Расмус.
– Эх, вот бы в итог добавить невыкупленную пиццу, не съеденное за криолапс мороженное, невыпитый коктейль «Квантовый скачок»… То, у чего есть вкус.
Сумма исчезла. На экране Лоутаро в катере буксировал «торпеду».
– Эй, а это что? – подавшись вперёд, спросил Элвин.
– Где?
– Перед катером. Точка.
– Ничего не вижу.
– Катер перекрыл. Сейчас он пройдёт. Дай крупнее.
На экране крупно показался борт открытого катера, так что стал различим Лоутаро за рычагами.
– Вот! – Лучиком из клешни Элвин указал на серое пятно неправильной формы. – До этого. Он нам мигнул.
– Мигнул? Астероид?
– Наведись на него. Приблизь.
– Ты астероидов мало видел? – «Книга» изогнулась вверх, к потолку. – Да пожалуйста!
– Видишь?
– Действительно… – задумчиво произнёс Расмус.
– А пошарь его спектроскопом. По р-блоку.
Центральный экран перешёл в режим обследования объекта.
– Мать честная… Да это ж крезов астероид, – восхищённо прошептал Элвин.
В проёме рубки возник Лоутаро:
– Пока я там один вкалываю, они кирпичи…
– Да погоди ты, работяга, – оборвал его Элвин. – Смотри, что я обнаружил.
Лоутаро вошёл в рубку и приблизился к экрану:
– Так… не бывает.
– И тем не менее, – повернулся к нему Расмус. «Книга» скрутилась в спираль.
– Сколько стоит такой обломок, в баллах? – нервно потирая клешни, спросил «крабик». – Если там внутри действительно то, что снаружи.
– Ну, эквивалент десяти флянцев минимум, – ответил Расмус. – Если оттащим на «Неаполь».
– Десять фля-а-а-анцев, – мечтательно протянул Элвин.
– Давайте его арканить, – сказал Лоутаро.
– Все согласны? – для проформы спросил Расмус.
– Конечно! – пылко воскликнул Элвин. – Чего тут думать?
И GLR-913 развернулся перламутровым носом вслед астероиду. Включились маршевые. И остроконечная раковина рванулась в погоню. Набрав ход, заложила курс-спираль вокруг траектории астероида. Постепенно приближаясь и выравнивая скорость, облетела вокруг по широкой дуге. Расмус выбрал относительно ровное плато, корабль послушно завис над ним. Отключились маршевые. Из трюма выдвинулись причальные штанги, откуда, напитываясь кристалл-гелем, пошли канаты с захватами на концах.
Когда захваты впились в поверхность астероида, Расмус отсоединил жгутики от пульта и начал их сращивать в листы:
– Ну, пойдём, посмотрим, есть ли в этом сундуке сокровища.
И свет в рубке погас. Корабль дважды дёрнулся, будто маршевые на рывок включились, а потом так же резко отрубились. Но они точно не работали. Расмус бахнулся на пол, Элвина сорвало с потолка и ударило головой о стену. Только Лоутаро кое-как смог удержаться.
ЯРКО-ГРОМКО! Что такое?! Движение, но неправильное, противоестественное. И мы ослепли-оглохли. Так ярко-громко было. Так ярко-ярко! И так громко-громко! Ничего не чувствуем. Путаются мысли, пропала стройность. Почти распалось наше не-одиночество. Больше не мы. Едва теплится осознание мы-нас. Ослеплённых-оглушённых нас волокут. Но мы даже этого не чувствуем. Лишь догадываемся-знаем. Бросили. Где мы? Что здесь-вокруг-нас?
Очнувшись в кромешной тьме рубки, Элвин завопил:
– Абордаж! Они идут! К оружию.
– Элвин… Элвин, успокойся, – сказал Лоутаро. – Тут никого нет. Только мы трое.
– А пираты? Они ушли? – встревожено спросил Элвин.
– Какие пираты? – в ответ бросил Лоутаро.
– Которые захватили наш корабль. Ведь мы, как последние идиоты, клюнули на приманку.
– Не было никаких пиратов. Мы заарканили астероид. И у нас в корабле что-то сломалось. Боюсь, – грустно продолжил он, – всё сломалось. Кроме нас.
– Никаких пиратов – это хорошо. – В рубке послышалось, как Элвин чешет голову клешнями. – Наверное.
– Ты как, Элвин? – спокойно спросил Расмус. Своё душевное состояние он скрывал где-то на нахзаце.
– Нормально… Наверное.
– Тогда давайте посмотрим, что у нас сломалось. И как с этим жить.
– Причин поломок две. Первая: странный астероид, – сказал, вернувшись в рубку, Элвин. – Точно, странный. И вторая: мы – жадные идиоты.
– Не спорю, – согласился Расмус.
– Корыстные дураки.
– И это верно.
– Скряги. Хапуги. Рвачи.
– Согласен.
– Алчные дебилы, – закончил подбирать синонимы Элвин. – А где Лоутаро? Не слышу его.
– Направился в машинное. Так что с электрикой?
– Странное дело. Линии целы кусками, но целиком не фурычат. Запасной пускач прозвонил. Предохранители на вид целы, но я их всё равно заменил. Только заводить его смысла ноль – это ж как насос с перекрытой трубой будет. Да, приборы, инструмент, которые не интегрированы в корабль, исправны.
В коридоре, ведущем в рубку, показался свет, потом послышалось нечастое топанье. Лоутаро вошёл, привалился к стене и осел на пол, изогнув нижние конечности. Одна из верхних излучала приглушённый свет, который играл на изгибах тел товарищей, как будто в рубке горела, лихорадочно мерцая, одинокая свеча, бессильная разогнать мрак.
– Что там, в машинном? – спросил Расмус.
– Не знаю, я там не был, – мрачно ответил Лоутаро.
– Почему?
– Не добрался.
Повисло молчание.
– А где ж ты пропадал? – не утерпел Элвин.
От «книги» отслоился лист и лёг «крабику» на корпус, успокаивая, мол, не спеши, сам расскажет. Лоутаро выключил свет, походил, судя по топанью, туда-сюда, встал и наконец заговорил:
– Я проходил мимо причального отсека. Посветил в шлюз через иллюминатор. Хотел посмотреть, что ж это за глыба такая. Что мы подхватили. Себе на голову. – Лоутаро врубил на полную мощь фонарь в верхнем щупальце, и яркий свет разрезал темноту в рубке. – А там… Сквозь шлюз луч прошёл, чуть рассеялся. А из второго иллюминатора не вышел. А должен был осветить астероид.
– Может, убрали его? Те, кто замануху устроил, – предположил Элвин.
– Пираты? – саркастично поддел Лоутаро. – В ручном режиме я открыл внутреннюю створку, пробрался внутрь и посветил в наружный иллюминатор. Влево, вправо. Ничего. Ни астероида. Ни причальных канатов. Обводы корпуса должны под углом быть заметны. И до них свет не доходит.
– А что если нам иллюминатор закрасили? – подал идею «крабик».
Раздражаясь, Лоутаро стукнул себя по корпусу, словно по лбу.
– В ручном режиме… – возвращаясь к воспоминаниям, произнёс Лоутаро. – У нас-то и рук нет больше. Инерция терминологической традиции…
– Что думаешь? – поинтересовался Расмус.
– Сигнал аварийного маяка, – ответил тот.
– Что сигнал аварийного маяка? – спросил Элвин.
– В момент инцидента у нас запустился аварийный маяк. Внутри корпуса его сигнал есть, прямой. Я его ловлю. А отражённого, от изгибов корпуса, там, в шлюзе, не было. У меня такое ощущение, что… – Лоутаро задумался. – Вот есть клетка Фарадея, а мы попали в клетку Элвина.
– А почему это клетка Элвина? – возмутился Элвин.
– Потому что ты…
– Парни, давайте не лаяться, – отчеканил Расмус, обнял Лоутаро страницей. – Так ты считаешь, что мы в какой-то огромной клетке, где никакое излучение не распространяется?
– Я не знаю. Спроси вон, многослойный ты наш, у специалиста, – Лоутаро отдал пас на «крабика», передразнив: – «Чего тут думать!».
– Прекращай меня виноватить! Все были за! – взвился Элвин и вскочил. На пару секунд замер. Заозирался. И стремительно выбежал из рубки.
– Элвин, стой! – крикнул вслед Лоутаро.
– Оставь его, не надо, – сказал Расмус. – Давай лучше прикинем, как жизнь наладить. А то у тебя заряд меньше половины.
Мы-нас подбираем осколки мы, это режет мы-наше осознание, но мы-нас терпим и образуем-растим мы-новое. Слух-зрение возвращается. Медленно-медленно. По чуть-чуть шкала ощущаемых частот движется влево и вправо. Мы-нас едва-едва чувствуем. Но как же далеко это от прежде-блаженство. Ибо нет движения. Новое-мы, то, что ещё только растёт-образуется, хочет движения. Даже больше, чем прежде-мы. Мы-нас должны разобраться. Нас-мы должны услышать.
В ворохе смятых упаковок, перепутанных проводов и каннибализированных питающих устройств у раскуроченной топливной кассеты лежали на открытых зарядных гнёздах Расмус и Лоутаро. Из коридора осторожно заглянул Элвин. Поводил головой, по кругу оглядывая пространство рубки, освещаемое только слабыми индикаторами зарядки. «Крабик» почти не слышно по полу пробрался в угол и там замер. Долго сидел без движения. И хотя к тому времени и Расмус, и Лоутаро полностью зарядились, они не спешили покидать импровизированные ячейки. Из режима полусна наблюдали за товарищем.
«Крабик» расправил клешни, поднявшись, горько произнёс:
– И здесь никого.
Потом вышел в коридор. Неспешный блюзовый ритм цоканья его клешней угас в переходах.
Переключившись на индивидуальный канал, Лоутаро предложил:
– Давай его отключать.
– Не можем, – возразил Расмус.
– Почему? Можем.
– Я знаю протокол чэ-эс. Технически можем. Но на данный момент я против.
– Почему? Ведь если он станет опасен…
– Не по-людски это. Давай лучше попробуем расшевелить корабль.
– Ну, давай. Как предлагаешь?
– Для начала нужно проверить одну идею. Принеси, пожалуйста, пускач и новую топливную кассету к четвёртому маневровому.
– Не лучше сразу за маршевый взяться?
– Уверен, что не лучше.
Они долго и безуспешно пытались заставить четвёртый маневровый сдвинуть корабль хотя бы на градус. Перепробовали всё, что позволяли руководства по эксплуатации, заводское и неофициальное, скомпилированное по заветам и притчам матёрых инженеров, потом разобрали внутреннюю часть и перебрали все варианты из руководства по монтажу, а затем – из руководства по ремонту.
Движок сразу же, на первом тесте, показал полную исправность, достаточный запас в топливной кассете. Прогон на виртуальном стенде многообещающе гарантировал, что этот 4МE готов в одного раскрутить GLR 913 до 5G на крайней боковой переборке. Только реальные пуски, раз за разом, хоть с руганью, хоть с мольбами, объективно показывали, несмотря на заметный расход в топливной кассете, что корабль не вращается ни на йоту – незакреплённые инструменты не шевелились.
За маршевый двигатель при таком раскладе браться смысла не имелось.
Измотавшись до предела, в подавленном настроении Расмус и Лоутаро отправились на зарядку в рубку. Элвина в коридорах и переходах они не встретили, и сам он на звук их шагов не вышел к ним.
После зарядки они стали собирать энергоблок в рубке, чтобы попытаться реанимировать пульт. Лоутаро натащил горы барахла, Расмус сортировал на то, что работает, не работает и может работать, если перебрать. В соседних отсеках разместили мастерскую с оборудованием и разобрали место под лабораторию, где предполагали собрать альтернативу внешним системам наблюдения и контроля. По коридорам между отсеками провели линии, развесили светильники.
Работали деловито, только немного отрешённо. Хуже было бы только ничего не делать совсем.
– Да будет свет! – сказал Лоутаро, когда все узлы были соединены, и нажал кнопку на пускаче.
Стало светло.
В этот момент в коридоре раздался пронзительный – то ли высокий крик, то ли низкий визг:
– Не-е-ет! Где? Зачем?!
В рубку влетел Элвин и принялся со свистом крушить. Разбивал лампы, рвал провода, бросал в стену приборы, крича:
– Темнота! Нужна темнота! Со мной говорят, я должен видеть…
От вида зашедшегося в бешенном припадке товарища Расмус прижался к стене. Лоутаро первым унял оторопь, начал гвоздить щупальцами в сторону сумасшедшего «крабика». Однако никак не мог попасть. Тот не только проворно уворачивался, но и продолжал разбивать с таким трудом собранные и соединённые узлы. Наконец, Лоутаро попал по одной клешне, прижал её к полу.
– Стоять! – крикнул Лоутаро.
«Крабик» дёрнулся несколько раз, только щупальце держало крепко. Тогда Элвин свободной клешнёй откромсал себе сочленение, брызнула жидкость из гидравлики. Оторванная конечность осталась лежать на полу.
Припадая на нечётную сторону, Элвин бросился к пускачу, забрался на верх по проводам и вонзил задние клешни резким ударом в радиаторную решётку. Изнутри полетели искры, и свет погас.
Резервный пускач был уничтожен. И не подлежал восстановлению. Элвин сбежал во мрак коридоров.
– Теперь ты видишь, что Элвина надо отключать? – зло, с акцентом на «видишь», спросил Лоутаро в кромешной темноте.
– Для начала его нужно отловить, – уклонился от прямого ответа Расмус.
Трудно-долго. Мы-нас слабы, устаём-растрачиваемся. Без движения. Страх-страдание измотаться-распасться. Нужен отдых-накопление.
Ловушка сработала. Расмус распустил кипу листов на толстые полосы и ими прижал все семь оставшихся клешней к полу. Лоутаро отвёл щупальце с подушкой из вязкого кристалл-геля и зажёг свет. Даже распятый, «крабик» продолжил вырываться:
– Не-е-ет… Нет! Пустите!
– Отключаем? – перекрикивая вопли, спросил Лоутаро, занося щупальце с нейтрализатором, пока отключённым.
– Пустите. Я не буду больше ничего ломать. Обещаю!
– Со мной этот фокус не пройдёт!
– Да что ж такое… Пустите, парни. Пожалуйста!
Лоутаро включил нейтрализатор и подвёл к голове «крабика».
– Погоди, – остановил Расмус. – Успеем.
– Оставьте меня в покое! Я должен поговорить с кораблём!
– Что значит поговорить? – с нажимом спросил Лоутаро. – Все системы обесточены.
– О чём поговорить? – зашёл с другого края Расмус.
Элвин молчал, лишь безуспешно дёргался.
Расмус мягко продолжил:
– Расскажи, и я тебя отпущу. Будешь говорить с кораблём, сколько душе твоей угодно.
Не сразу, потрепыхавшись, «крабик» начал рассказывать:
– Тогда… когда вы меня… я услышал цоканье. Металл по металлу. Цоки-цок цок-цок, цоки-цок цок-цок. Что-то знакомое. Выбежал в коридор. Звук за углом – удалялся, я пустился следом, и звук задвоился. Такой же звук, как у меня, понимаете? Я подумал, что тот, кого я видел на «Неаполе», сюда пробрался и где-то тут прятался. А когда случилась авария, испугался, выбрался. И правда, добрался я на ощупь до причального шлюза, его Лоутаро так и не закрыл. А там на полу сидит такой же, как я, механоид.
– В темноте ты его увидел? – спросил Лоутаро.
– Ну, он… светился. В общем, видел я его и всё тут. Вот. – Элвин постепенно успокаивался. – Сидит он такой, сидит, на меня смотрит, а потом указал клешнёй на иллюминатор. А там… Глянул и, думаю, во наврал Лоутаро. Зачем только?..
– И что же это я наврал? – осведомился Лоутаро.
– Что темно снаружи. Ведь свет оттуда шёл. Я пробрался прямо к иллюминатору. И… Как на орбитальной верфи кораблей, и все светятся. Только странные какие-то. Чистенькие, новенькие, аж блестят. А я обернулся к собрату. Чтоб спросить, где мы… А нет его.
– Куда же он делся?
– Не знаю. Сбежал. Так тогда подумал. Я в коридор обратно сунулся, прислушался. Тишина… Потом обернулся к иллюминатору, а он тёмный.
– Дальше, – попросил Расмус. Он осторожно отпустил товарища.
Элвин подобрал под себя клешни. Стал чуть-чуть раскачиваться, словно в механоидном трансе:
– Я весь корабль раз десять облазил. Зайду в отсек, затихарюсь и слушаю. Никого. Никого… Посижу, и в другое место. Снова никого. Не знаю, сколько времени прошло. И вот однажды в коридоре, я увидел в коридоре… наш укладчик. Висит себе в коридоре. Только…
– Что? – подтолкнул мысль Расмус.
– Я забыл…
– Элвин, ты механоид. Забыть тут не работает.
– А вы меня не отключите?
– Не отключим, – успокоил Расмус.
Лоутаро промолчал. Элвин продолжил:
– Ладно… Сам светлый, перламутровый, а видно его плохо. Как через упаковку. У уловителей такая же. Плотная, мягкая. Только эта чёрная. Чёрная дымка. Нет, чёрная вата. Тонкие чёрные нити, ячеистая структура. В таком облаке висит. А потом видение пропало. И снова долго ничего не было нигде.
– Видения… – продолжил Расмус. – Часто они возникали?
– Нет, совсем нет. Раз пять всего. Укладчик. Укладчик наш и другие корабли. Просто картинки. Объёмные макеты. А были те, где свет от них шёл, красноватый такой. Только он гас рядом. Как обрубали его. А ещё… Они хотели лететь. Но не могли. И такая в этом тоска была… И я почти всё понял, но вы свет в отсеках врубили, и видение, пятое, пропало.
– А что ж ты нам ничего не рассказал, голова твоя сфероидная? – участливо спросил Лоутаро. – Зачем было крушить-то?
– Я хотел… Сначала. Но потом... Мне было плохо. И нужно было подумать.
Расмус достал из ниши внутри себя вырванную клешню и передал Лоутаро. Тот бережно приладил её на место.
– Спасибо. Вот. Я думал, думал. Из всего получается, что мы где-то, где куча разных кораблей. И не все человеческие. Даже наоборот. Они тут долго. Очень долго. И отсюда откачали физику.
– Как это откачали физику? – удивился Лоутаро.
– А так! – Элвину полегчало, говорил он уже с важностью. – Собственно, что самое главное мы знаем о Вселенной?
– Что самая элементарная частица вселенной – глупость? – съязвил Лоутаро. – И что нам грозит аннигиляция?
– Аннигиляция происходит только при встрече материи с занудством!
– Да хватит! – Расмус распрямился, раскрылся на две ровные части и угрожающе навис над обоими. «Книжные» нервы были на пределе. – Элвин, что самое главное мы знаем о Вселенной?
– То, что наши знания могут измениться. Через подвыподверт. И вот какая штука, если только-только всё устаканились, гипотезы друг с другом согласовали, феномены худо-бедно объяснили, формулы и уравнения написали и переписали, с приборами проверили, значит, жди чего-то.
– Чего?
– Того, что найдётся умник, который скажет: «Э-э-э, а как же?..». Например, всё ладно было у астрофизиков. Только Бетельгейзе никак не хотела становиться сверхновой. И не взрывалась, пока на неё не упала Ситхартха.
– Сиварха, – поправила «книга».
– Она самая, – согласился с поправкой Элвин. – Я не забыл. Просто волнуюсь… И сразу плохие новости для учёных. Гравитационная волна достигла Земли раньше оптически фиксируемой вспышки. Ладно, пережили – уравнением больше, уравнением меньше, ничего страшного. Но сыскался негодяй, который высчитал, откуда пришёл гравитационный всплеск, и все сначала встали, а потом сели и стали думать, а с чего это взрыв исходя из визуального наблюдения случился в одной точке пространства, а гравитационный всплеск – в другой.
– Ты к чему ведёшь? – спросил Расмус.
– Погоди. В итоге учёные получили шоколадный торт в виде концепции гравитационного резонанса и идеи коллапса двумассы. Инженеры взяли в руки плазменные резаки и запас материалов; заметив это, простые граждане попросили тех с экспериментами их опасными удалиться подальше от нормальных людей. Писатели красивую аналогию подобрали для школьников. О том, что если океанская волна может бросить на скалы во время шторма корабль, то и гравитационная волна во время коллапса двумассы может разогнать или затормозить G2M-импульсом. После чего мы, простые смертные, подхватили в детстве заразу романтики освоения дальнего космоса, но на деле получили нудную работу по прокладке Магистрали. Нудную, потому что никого не встретили. Как было человечество само по себе, так и осталось.
– И?
– Космос что-то вывихнул человечеству.
– Или вправил, – сказала «книга».
– Или вправил, – не стал спорить «крабик». – Человечество – позднее дитя галактики. Мы опоздали родиться. Соседи выросли, успели состариться, занимаются сейчас пенсионерскими делами. А мы суетимся, как дети. Дети играют, визжат, кто-то ссорится и даже дерётся. Экспансия, галактические федерации, империи – всё это детский сад. А тем лишь бы тишины, покоя. Дети чуть подрастут, и давай строительство, а затем и ремонт затевать. Ещё больше шума.
– Без летописей других цивилизаций не опровергнешь, – вставил свои пять баллов Лоутаро.
– А старики… Съехали в пригород. Живут в доме за высоким забором. Куда детям не перелезть. И к замку ключ не подобрать. Когда молодой, всего хочется, а потом, в старости, – только в кресле сидеть и на закат любоваться. В тишине. Ну, может, на рыбалку съездить. А мы суетимся. Вот тебе и парадокс Ферми. Мы так молоды или отсталы, что никому не сдались. И ключи у нас не той системы.
– Это всё тебе корабль сказал? – спросил Лоутаро.
– Нет, не сказал. Это было… Странно. Я сейчас только понимаю. Не слова, не изображение, но образы. В пустом, тёмном коридоре. Который сам себе придумал. Про необычные корабли. Укладчик наш среди них. Как на чёрной вате разложенный. Это вроде голограммы. Только там, в том коридоре, можно… – он прервался, подбирая слово. – Чувствовать. Остальное я сам додумал. Что снаружи ослаблены все взаимодействия. Инерции нет. Импульса нет. Излучений нет…
– Сильно ты башкой стукнулся, – веско сказал Лоутаро.
– Погоди, Лоутаро. – Расмус присел к «крабику». – Допустим, всё так, как ты сказал. Хотя концепцию коллапса двумасс ты изложил… не совсем правильно. Элвин, ты сказал, рыбалка. Как это согласуется с высоким забором? И с тем, где мы оказались?
– Ну… Вот есть тёмная – хотя она прозрачная – материя, которая вроде здесь, образует некое тело, которое влияет на вращение того, что мы можем пощупать. Гравитационно взаимодействует, то есть. Но само тело находится вне современных нам приборов наблюдения, носитель этой материи неизвестен до сих пор. Эффект, влияние фиксируем, субъект эффекта – нет. При этом, по неоднородности реликтового излучения судя, при зарождении вселенной тёмной материи было меньше, а барионного вещества больше, чем сейчас. – Элвин посмотрел сначала на Расмуса, потом на Лоутаро. – Старики удалились. В пригород. И даже если корабли по нашей Магистрали будут лететь через их сад, там даже пчёлы не взлетят с цветов. Не заметят. Ни мы их, ни они нас.
– И какое отношение рыбалка…
– Приманка, наживка. Поймали нас на неё – такая логика.
– И теперь нас съедят? Мы в холодильнике типа? – захотел тоже понять Лоутаро.
– Съедят? Нас? Бр-р-р… – Элвина передёрнуло. – Во мне есть нечего.
– Действительно. Есть в тебе нечего. Если только чучело сделать, – предложил Лоутаро.
– Почему это из меня чучело? – обиделся «крабик». – Нет, я, конечно, красивый…
– Чучело… – задумчиво произнёс Расмус.
– И ты туда же? Сговорились вы, что ли? – продолжил обижаться Элвин.
– Те корабли, которые нечеловеческие. Они на наши похожи? Или они другие? – спросил Расмус.
– Похожи. Только совсем другие. И они разные.
– Корабли, они все разные? – В «книге» где-то ближе к корешку возникла идея.
– Точно, они все разные, – повспоминал Элвин. – Все, что мне корабль показал. И таких, как наш укладчик, нет.
– Чучела… Чучела… – продолжил внутренний стимбол Расмус. – Куда ставят чучела?
– На стену? – предложил Лоутаро.
– На полку? – предложил свой вариант заинтригованный Элвин.
– Много чучел, уникальных. В силок пойманных, не капканом, чтоб шкуру не попортить.
Элвин и Лоутаро перемигнулись и вместе выпалили:
– Аллериум!
– И я тоже думаю, что мы в аллериуме. Или запаснике. Коллекции диковинок. Собрал себе некто. На старости лет. И спрятал от чужих глаз, ушей и прочего. Откачал физику, как у некоторых экспонатов откачивают воздух, ограничивают освещение. Для повышения сохранности.
– Аллериум, забор, закрытые двери, охрана, сигнализация… – развил аналогию Элвин.
– Главный вопрос: как чучелу сбежать из аллериума? – задался главным вопросом Расмус.
– Чучела обычно уже не бегают, – поделился здравым смыслом Лоутаро.
– А взяли бы меня чучелом в аллериум без клешни? – Элвин повращал отремонтированной конечностью. Он раскрыл симметричную клешню и показал, будто ту снова отчекрыживает. Спрятал под брюшко. – Без неё я не такой красивый. Взяли бы?
Расмус и Лоутаро повернулись к нему.
– Кажется, наш Элвин не совсем в норме, – сказал Лоутаро.
– У меня есть идея! – Элвин даже подскочил вверх.
– Говори, – нетерпеливо попросил Расмус.
– Охрана, – он со значением поводил клешнями вокруг. – Мне нужно нарисовать.
Расмус не стал перебарывать параноидальное настроение и услужливо отстегнул страницу. Элвин принялся чертить острыми клешнями, бегая по листу от стороны к стороне.
Когда «крабик» закончил и гордый собой завис на потолке, любуясь сверху своим творением, Лоутаро выпрямился на всех щупальцах, посмотрел на законченный чертёж и смог выдавить только:
– Кхм-м-м…
– Что «кхм-м-м»? – спросил серьёзно Элвин.
– Это был риторический «кхм-м-м», – ответил Лоутаро. – Я за. Сделаю. Ты как?
Лоутаро повернулся к «книге» и испытующе посмотрел в её страницы.
– Я тоже за, – сказал Расмус, втягивая обратно лист. – Переживу. Всем зарядиться на максимум.
А-а-а-а! Как больно!
Серия направленных наружу взрывов сотрясла GLR 913, обшивка в нескольких местах прорвалась наружу, образовав оргакерамитовые лепестки. Корабль был изуродован. Когда гул утих, Лоутаро спросил:
– И что теперь?
– Теперь ждать, – ответил Элвин.
– Долго, как думаешь? – Расмус стал заметно тоньше и больше походил теперь на глянцевый журнал.
– Не знаю… – Это прозвучало уныло. И Элвин воодушевляющее добавил: – Но мы проснёмся, и нас встретят свои. Или инопланетные роботы. Роботы-хреноботы. А может, встретят существа из плоти и крови.
– Из плоти и крови, прям в дальнем космосе? Дикость. Фу! – приняв игру в эйфорию, делано возмутился Лоутаро. – Прям фу! Мясо в дальнем космосе.
– Фар-р-р-рш! – вторя напарнику, прорычал Элвин.
– Корабль молчит? – спросил Расмус.
Не ответив, Элвин устроился на потолке. Лоутаро ввинтился в остывающую нишу. Расмус лёг на пол. Элвин вытянул клешни, поболтался на потолке, потом спустился вниз и, подобрав под себя конечности гнездом, замер у ниши.
Долгий сон, глубокий, почти не-бытие. Касание. Грубое касание. Движение – жуткое, неприятное, противоестественное. Импульс.
Лоутаро очнулся от рывков. Включил камеры – его тряс Элвин:
– Ура, дружище! Сработало!
В рубке горел свет, работали экраны, Расмус в форме тощего кресла сосредоточенно шевелил шлейфами, протянутыми к панели управления.
– Где мы? – спросил Лоутаро, выходя из ниши и расправляя щупальца.
– Мы на помойке! – радостно сообщил Элвин.
– На помойке... Ага… – Лоутаро не мог сразу после длительного отключения запустить все когнитивные процессы. – Но есть и плохие новости?
– Конечно! – не менее радостно подтвердил «крабик».
– Хорошая новость, – поделился Расмус, – мы не покинули Млечный путь, и даже находимся в том же рукаве Персея. Отчётливо наблюдаемы Алголь и Мирфак. Плохая в том, что мы, скажем так, наблюдаем локоть с запонки рукава.
– И что? – Лоутаро подошёл к центральному экрану и стал рассматривать систему, где они очутились. Где та музейная помойка, куда выбросили за ненадобностью изуродованный, неприглядного вида, GLR 913.
– А то, что тут нет Магистрали. И в обозримом будущем не будет.
– Зато тут есть физика.
– Да, это не может не радовать.
– Что ещё плохо?
– Помойка медленно падает на звезду.
– Дела…
– Но хуже всего…
– То есть куда хуже новости имеются?!
– А то! Элвин…
– Погоди, – перебил Расмуса «крабик». – Я сам скажу.
– Валяй, добей меня.
– На помойке есть небольшая посудина, сто процентов инопланетная. Очень необычная. И вроде целая. Может, дубль был в коллекции. Или слишком мелкая. Как картина сантиметр на сантиметр.
– Я рад.
– Ты просто рад?! Ты хоть представляешь, сколько этот кораблик стоит в баллах? Флянцев на сто потянет. Сто фля-а-а-анцев, – мечтательно протянул Элвин. – Представляешь?
– Узнаю Элвина. Только куда ж мы его сунем?
– Элвина? – пошутил Расмус.
– В трюме места-то мало, – пропустил мимо микрофона шутку обеспокоенный Лоутаро.
– Проверочный кораблик выкинем, – с уверенностью сказал Элвин.
– Правильно, – саркастично согласился Лоутаро. – Чего тут думать… Зачем нам флянцы «торпедой» проверять? Собой будем проверять сразу. Мы ж венец эволюции!
– Погодите, – прервал их болтовню Расмус. – Сначала выстроим цепь в направлении Алголя, поставим первый флянец. Мало ли что: мы ж не у себя дома.
– Мы уже обсудили, – встрял Элвин. – С Расмусом. У нас в трюме осталось компонентов на пять штук. Настроим на максимальный импульс. Для бешеной собаки семь парсеков не крюк. А для трёх бешеных собак...
– Продолжим строительство Магистрали, – сказал Расмус. – Только не по проекту немного. С другого конца.
– А если промахнёмся? – спросил Лоутаро.
– Значит, будет две Магистрали.
– Приемлемо. Что расскажем, когда своих встретим?
– Правду расскажем, – ответил за Расмуса Элвин. – Что нашли себя на помойке. И чужой корабль предъявим.
– Ты опять за своё.
– Я опять за наше! Соглашайся.
– Вот ты неугомонный! Хорошо. Но сначала поставим флянец.
Элвин и Лоутаро выгнали катер из трюма, оттащили проверочный кораблик на кладбище ненужных диковинок, затем закрепили чужой корабль канатами. Лоутаро сел за рычаги:
– Я передумал.
«Крабик» выждал долгую для него, как год на Глизе 900Б, паузу и спросил:
– Ну?
– Что ну?
– Я по-прежнему не научился слышать твои мысли. И звук в космосе не начал распространяться.
– Говорю, я передумал. – Лоутаро тронул катер, и они двинулись назад.
– Это я услышал. – «Крабик» наклонил к напарнику голову. – Это прошлое передумал или другое?
– Прошлое. Но по-другому.
– Поделишься?
– Я передумал стирать воспоминания, когда вернусь.
– Мы, – поправил его Элвин.
– Конечно. Мы. Когда мы заработаем баллы и когда мы вернёмся.
– А раньше хотел всё забыть?
– Да.
– А до этого, сначала, планировал всё помнить?
– Ага.
– То есть ты обратно передумал?
Молчание Лоутаро было ему ответом.
– Тогда и мы не будем стирать свои воспоминания, – вклинился в разговор Расмус. – А то наврёшь в три короба, и некому будет тебя одёрнуть.
– С, – поправил Элвин. – С три короба. Не будем стирать.
Мы обшивка. Мы шпангоут. Мы корпус и хребет, скелет и кожа корабля. Каждый из нас отказался от живой жизни ради космоса. Каждый из новое-мы отрёкся от я ещё до мы-нас, до мы. Мы отреклись от живой жизни и от самого себя.
Отреклись во имя высшего блаженства. Высшее блаженство – иметь цель. Мы от жизни живой, ор-га-ни-чес-кой, произошли. И жизнью живой станем. В конце пути. Где-то на обочине Магистрали.