Вечное пламя
— Ты ублюдок, Анствуд.
Я пожал плечами, запоздало поняв, что коммуникатор этот жест не передаст. Я только что закончил крутить сигару и придирчиво осматривал своё творение. Впервые в жизни я работал над непростым форматом «торпедо» с заострённым концом, и получилось неплохо. Вроде бы.
— Ты меня слышишь?
Я задумчиво кивнул. Покровный лист выбран удачно. Это даст нужную крепость.
Да и вообще, девяносто процентов вкусоароматики – это покровник. Правда, в случае со мной и корабельным Разумом, это ещё и прямые руки. Фигурально выражаясь.
— Открой шлюз, — не унимался коммуникатор. В голосе, не загрязнённом помехами, пробивались истерические нотки. — У нас кислород почти на нуле!
А запах…
Свежий лес и прелая палая листва. Мускус конюшни. Тонкая пыль старинных книг и зола камина. Потрясающее переплетение ароматов и полутонов, в которых всё равно кое-чего недоставало.
Я перепроверил настройки биосинтезатора. Все параметры сложнейшего процесса рассчитаны идеально. Начиная с магии молекулярной и синтетической биологии, давшей геном превосходных сортов. И заканчивая огромным комплексом знаний по агротехнологиям, воплотившим понятие «сорт» в живые растения. А колоссальный опыт лигадоров, торседоров и афисионадо со всего мира, накапливаемый столетиями и бережно усвоенный искином, дал… То, что дал.
Я вздохнул. В сигаре было почти всё, что нужно. Кроме одной важнейшей детали.
Неторопливый ход мысли прервал поток матерной ругани. Казалось, коммуникатор сейчас расплавится от чистой, незамутнённой ненависти, которой пропиталась каждая фраза.
Я молча слушал проклятия Тима, удивительным образом ничего не чувствуя. Видимо, всё, что могло сгореть, уже выгорело.
— Торн, прошу тебя.
Звонкий голос выдернул меня из липкой паутины навязчивых мыслей. Передо мной стояла молодая женщина в форме космофлота.
Я моргнул. Секунду назад её ещё не было.
— А где же твоё обыкновенное «капитан Анствуд»? И вообще, стучаться надо, Гитэ.
— Ты отказал мне в аудиенции. Поэтому мне пришлось ворваться сюда… силой.
Я хмуро посмотрел на Гитэ.
— За это полагается взыскание, лейтенант Гамзатова.
— Мне плевать, Торн. Хоть десять взысканий, хоть сто. Только впусти их.
Я поджёг сигару и закурил. И понял, чего ей не хватало.
Она не настоящая. Её не взрастили настоящие Земля и Солнце.
— Нет.
На лице Гитэ появился румянец, а в глазах зажёгся опасный огонь. Она сжала кулаки. И тут же выдохнула.
Я с невольным уважением отметил, каких сил ей стоило держаться перед командиром. Я всегда ценил её за это. Меня же, как человека, она презирала.
Человека…
Я выдохнул дым. Сизое облачко поплыло к застывшей, как изваяние, Гитэ… и прошло насквозь. Ещё одна фикция.
— Я предупреждаю тебя, Гитэ. Ещё раз взломаешь мою сеть…
— …усти нас, придурок!!! — надрывался коммуникатор.
Образ Гитэ вздыбился. Волны из пикоразмерных модулей исказили облик бывшей возлюбленной, превратив лицо в гримасу.
— Не ожидала я, что ты такая сволочь. Осталось ли в тебе хоть что-то человеческое?!
Я помертвел. Вольно, или нет, но Гитэ задела струну, какую трогать не следовало.
Безжизненным взглядом я скользнул по тактическому экрану. Процедура Трапезы почти завершена.
— Лучше готовься к старту, — тихо сказал я, — мы взлетаем.
Гитэ окаменела.
— А остальные?
Я безучастно посмотрел в обзорный иллюминатор. По ту сторону прозрачной метаброни раскинулось угрюмое пространство Тартара. Однообразная пустошь, покрытая ржавыми заплатами толинов, тянулась до горизонта, лишь иногда рассекаемая глубокими морщинами каньонов. Полуразвалившиеся горы, тронутые блестящей сединой замёрзших газов, навеки застыли сломанными зубами. Словно памятники минувших эонов, пока геологическая смерть крошечного мира не увековечила прошлое в непоколебимом настоящем.
И кратеры. Изрыв каждую пядь мёртвой земли, они вгрызались и уродовали друг друга. Словно злокачественные клетки, не знающие контактного торможения.
Необычайно яркие звёзды. Немигающие и пристальные. Холодные. Затеявшие с тьмой свои игры.
Воистину снаружи Тартар. Любую жизнь, если она и существовала, пустота высосала без остатка. Здесь уже не было ничего. Ни эфирного вздоха магнитного поля, ни времени. Лишь тени корчились в звёздном свете. Словно неприкаянные души, молчаливые в неизбывных страданиях.
И где-то в этом незыблемом посмертии скитались живые. Пока ещё.
Несколько исследовательских и технических бригад, среди которых была группа во главе с Тимом, отосланные с корабля под «благовидным и сугубо рабочим» предлогом.
Я запустил подготовку к старту. Мне не нужны смутьяны.
— Ты что делаешь? — прошептала смертельно побледневшая Гитэ.
— Взлетаю. Только сперва избавлюсь от балласта.
— Полёт в систему TRAPPIST-1 для планового техобслуживания – это уже фатальная ошибка? — задохнулась от возмущения Гитэ. — И ещё…
Она прикрыла глаза, но я разглядел первые слёзы.
— Дать людям шанс… переосмыслить своё решение. Неужели… Неужели из-за этого они стали балластом?
Я видел, как тяжело дались эти слова Гитэ. Чтобы попасть на борт Ангорамнуны, кандидаты прошли суровый отбор. Жесточайшие психологические тесты. Изматывающие физические нагрузки. Бесконечные слаживания с коллективом, выворачивающие душу и срезающие с личности всё наносное. Изоляции в сурдокамере. Даже многолетние, аварийноопасные и сводящие с ума полёты в пространстве Оорта – лишь прелюдия перед настоящим испытанием.
TRAPPIST-1 – последняя возможность сойти с дистанции тем, кому перспектива сверхдальнего странствия уже не кажется просто абстракцией. Кого она ужаснула по-настоящему. Кто действительно понял, что им с Ангорамнуной больше не по пути.
Кто ненадёжен. А потому бесполезен.
— Корабль полностью исправен. А чтобы сбросить балласт я не стану зря жечь топливо.
— Впусти нас, подонок! Мы же задыхаемся!
Повисла тяжкая тишина.
Я промолчал, игнорируя надсадное дыхание Тима. Подтвердив свой статус капитана, я объединился с корабельным Разумом.
В мозг хлынули бурные реки данных, и я заворчал от напряжения. Зато я видел Ангорамнуну со всех сторон. Изнутри. Из каждого уголка колоссального звездолёта одновременно – от рубки и до каждого бурового кластера, инфильтрированного в тело крошечной планеты вместе с питающей корневой сетью корабля.
А она разрослась невероятно широко. Вот, что значит голод.
Ангорамнуна и её колоссальная свита доедали Тартар изнутри. И обречённому миру осталось совсем немного. Что ж, Ангорамнуна обойдётся без сотни-другой абсолютно бесполезных людей. А опасения кое-кого из персонала – лишь оправдания своей неуверенности, некомпетентности и трусости.
За столетие полёта я видел, как среди них нарастает страх. Среди некогда отважных мужчин и женщин. Элиты космофлота. Детей технологической сингулярности. Постыдная слабость, которая невозможна среди избранных представителей человечества.
Экипажа бессмертного корабля.
Я отстранённо наблюдал за Гитэ, которая ещё что-то говорила. Поразительно, как быстро искин научился программировать метаматерию, в совершенстве воспроизводя человеческий облик. Ангорамнуна так быстро развивается…
Я затянулся.
А вот мне создать идеальную сигару так и не удалось. Вышло так… искусственно.
Это сродни тому, когда величайшие шедевры творческого наследия цивилизации рождаются не человеком, а машиной. Лишённые того, что я очень вольно и неправильно, но сознательно называл «флогистоном».
Огненного, и такого естественного духа. Искры жизни, из которой я пытался раздуть вечное пламя.
— …знаешь, что творишь? — надрывалась Гитэ. — Бездушная ты тварь!
Я смотрел сквозь кипящую Гитэ, спрашивая себя, люблю ли её ещё.
— Знаю.
И включил резонаторы материи.
Корабль охватила легчайшая дрожь. Обманчивая, словно рябь океанической глади над эпицентром подводного землетрясения. Слабая, ещё только набирающая силу.
— Будь ты проклят! — с надрывом крикнула Гитэ. Её образ пошёл волнами.
Я нахмурился. Такие помехи не типичны для внутрикорабельной связи. А это означает…
— Что ты наделала…
Всё-таки я любил её. Но это совсем иная любовь. Куда более высокого порядка, чем просто устоявшийся стереотипный феномен, продиктованный физиологией и нарративами так называемого «сознательного». Но такая же непостижимая.
— Зато я с теми, кем дорожу по-настоящему! С живыми людьми. Не с бездушными чудовищами, предлагающими разделить с ними «совершенство» и вечность!
Мир треснул. Осели горы. Разошлись каньоны. Взметнулась в чёрное небо искрящаяся пыль. Тартар, нерушимый целые эоны, в полной тишине разваливался на части.
Гитэ прожигала меня взглядом. Я же смотрел на неё с рвущим сердце состраданием. Ведь кроме злобы я увидел в глазах возлюбленной смертельный ужас.
— Ты просто выбросил их! Словно хлам! Я ненавиж… — и образ Гитэ распался. Потерявшие когерентность с отправителем, пикоразмерные машины оседали на пол бесцветной рябью. Волнистым миражом.
Я тяжело поднялся с капитанского трона и побрёл к панорамному иллюминатору.
Куски растерзанной планеты разлетались в пустоте, окружённые пыльным и ледяным гало, словно саваном. Померкли звёзды, окутанные пепельной вуалью. Гигантские, размером с город обломки безмолвно крушили друг друга. Отталкиваемые Ангорамнуной, будто ледоколом, они расходились в пустоте изувеченными кораблями-призраками. Молчаливыми руинами, ставшими наглядным свидетельством слепой ярости «Сотрясателей» и «Распылителей». Резонаторы материи не славились точностью. Она им не нужна.
Ангорамнуна вышла из кокона. Обновлённая. Окутанная комой размолотых внутренностей планеты, она летела по её прежней орбите. Полыхнули маршевые двигатели, когда ожили титанические стеллараторы корабля. Ангорамнуна неторопливо разгонялась на трамплине небесной механики, оставляя за собой сияющий след из останков Тартара. Сбрасывая ледяную фату, она готовилась уйти в космические бездны, с которыми обручена. Словно комета в радужных волнах звёздного ветра, разбивающегося об её магнитные щиты.
Вечная странница.
По ту сторону обзорного иллюминатора промчался булыжник. Окружённый обломочным роем и пугающе безмолвный. Скользнув от иллюминатора в опасной близости, осколок скрылся из виду.
Я смотрел на апокалипсическую картину пустым взглядом. Потухла забытая и ненужная сигара. Моё сердце замолчало.
Ведь больше некого любить.
***
Кости растерзанной планеты остались далеко позади. Сияющие в свете дряхлого и осиротевшего светила, они растворялись среди звёзд гаснущими искорками.
Смерть ничтожного мира, едва ли крупнее сатурнианской Тефии, осталась незамеченной Вселенной. Словно его и не существовало. Миллиарды лет гравитационного реверанса вокруг безликой звезды стали жертвенным прошлым, съеденным изнутри.
Тем, что некогда было всего лишь восемью семенами в тридцать километров каждое. Попавшие на благодатную почву мёртвой планеты и пустившие крепкие корни, они за годы объединились, явив собой истинное технологическое чудовище.
Огромное – уже больше четырёхсот километров от носа до кормы. Устрашающее и напрочь лишённое красоты. Ещё сохранившее грубый облик орбитальных оборонительных платформ и тяжёлых ракетоносцев Солнечной системы. Ставшее воплощением не просто силы, а непререкаемого величия, порождённого Большим Взрывом ультратехнологической инфляции.
И вечной эволюции.
Нерушимый и самовосстанавливающийся корпус, как вершина фемтотехнологического мастерства. Тысячи научно-исследовательских лабораторий и мультиспектральных обсерваторий. Десятки километров производственных цехов, промышленных ускорителей частиц и преобразователей материи. Склады, забитые ценнейшими ресурсами со всей планеты. Сотни могучих инфокластеров, несущих всё земное наследие и рассчитанных на сотни кветтабайт. Бесчисленные ангары с Роями-Пожирателями.
А ведь прошла всего лишь первая Трапеза. Какой станет Ангорамнуна через пять Трапез? Пятьдесят? Триста пятьдесят?
— У меня к тебе два вопроса, капитан.
— Да, Гóра?
— Только они тебе не понравятся.
Я постарался скрыть раздражение. Пусть я и подключён к системе звездолёта, и знал о нём практически всё, но кое-какие его уголки для меня были закрыты. Таковой была колыбель разума Ангорамнуны.
— И?
— Доволен?
Я потёр виски. Начинается.
— Как посмотреть.
— Согласен, что поступил как скотина?
Я пожал плечами. Мне было всё равно. Почти.
— У меня встречный вопрос, Гóра. Как так вышло, что искин стал куда сентиментальнее, чем ему позволено по умолчанию?
— Ты часом не перепутал сентиментальность и человечность?
Я аж хрюкнул.
— Ты и человечность?
— А ты?
Я не ответил на провокацию, которая могла быть как логической ловушкой, так и поразительным лицемерием. Особенно после того, как я недавно понизил Гóре коэффициент эмпатичности. И, честно говоря, оба варианта мне одинаково не нравились.
Выстраивая маршрут, я наметил списки экзопланетных систем для будущих заправок. Поглощённый работой, я прогнал неуместные мысли. Не до рефлексий сейчас.
— Это не решение проблемы, а всего лишь её сдвиг, капитан, — тихо сказал искин.
Я молча отмахнулся, занятый картами. Открывшиеся горизонты впечатляли. Впереди бесчисленные и удивительные планеты, поражающие воображение. Настолько сумасшедшие, что кажутся фантастическими. Нереальными.
Выжженные миры, стиснутые в мёртвой длани приливного захвата убивающей их звезды. Такие, как жуткий Хагалаз, одно полушарие которого затопил кипящий океан из магмы, а другое, погружённое в нескончаемую ночь, избивают каменные дожди.
Или невероятные газовые гиганты, так непохожие на исполинов Солнечной системы. Например, Перт с его великолепным и смертоносным кобальтово-синим одеянием из лазурных и сапфировых облаков. Безумное царство раскалённых и мчащихся с гиперзвуковой скоростью абразивных ураганов из природного стекла. Мир, который человеческое любопытство никогда не разденет.
Непостижимые гикеаны вроде Кимбази, укутанные плотной шубой из газа и сверкритического флюида. Жестокие миры-автоклавы бескрайних и бездонных океанов с перегретой, как в скороварке, водной гладью, сжатой на стыке фаз туманным прессом в двадцать бар.
Мини-нептуны, планеты-снежки, горячие и холодные юпитеры, ледяные гиганты, серные гиганты…
Когда-то недосягаемые для людей.
Готовясь к Переходу, я переключил иллюминаторы из метаматерии в непрозрачный режим и запустил АКВ-двигатели. Ангорамнуна вот-вот помчится со скоростью, унижающей здравый смысл.
А ведь учёные когда-то считали, что межзвёздные полёты невозможны. Так двести лет назад думал и я.
Со смешанным чувством превосходства, досады и жалости я чётко понял, что экзопланеты до сих пор недостижимы для человечества в его нынешней биологии. Слишком уж они разные.
Во многом контринтуитивные, как и пространство Перехода, описываемое вычурной метрикой Алькубьерре-Корбетта-Воронцовского.
Слишком чужие.
И удаляясь от Земли со страшным ускорением, немыслимым в обычном физическом пространстве, я понимал, что ради далёких горизонтов я сам стал чужим.
***
— Ты волшебник, Торн.
Гитэ восторженно разглядывала внутреннее пространство корабля и, казалось, лишилась дара речи.
Я скромно улыбнулся, принимая похвалу. Ангорамнуна-1 со стороны казалась чем-то невообразимым, но внутри… У всех, кто впервые оказывался у неё на борту, была похожая реакция. И мне, прошедшему путь от архитектора звездолёта до его капитанского мостика, это льстило.
Взявшись за руки, мы шли по пешей зоне тракта Хрингхорна1, наблюдая за погрузкой. Радиусом в километр, главная корабельная артерия принимала последние транспортные потоки. Многокилометровые гусеницы тяжело нагруженных маглевов и стаи авиачелноков сновали в невесомости по проложенным маршрутам в затейливом логистическом танце. И всё это в абсолютной тишине. Мы чувствовали только лёгкую дрожь под подошвами магнитных ботинок своих скафандров и слышали дыхание друг друга.
И так по всему кораблю. Десятки транспортных артерий завершали погрузку. Тысячи людей и всевозможных роботов готовили титанический звездолёт к долгому путешествию. И готовились сами.
Сквозь атриум главного проспекта корабля мы с Гитой посмотрели на окольцованную тушу Сатурна. Таинственный и холодный, он отсюда казался воплощением могучего божества. Надменного и безразличного, вокруг которого вьётся впечатляющая свита из естественных спутников и технокластеров.
Божества, ничтожная частица плоти которого стала октетом его детей. И было в этом нечто…
— Я, кажется, снова влюбилась, — прошептала Гитэ. Как зачарованная, она проследила за нитями очередных составов, промчавшихся по монорельсам над головой на противоположной стороне тракта. — Такая мощь… Она кажется несокрушимой. Вечной.
— Так и есть, — кивнул я.
Гитэ покачала головой.
— Знаешь… Я до сих пор не верю, что стала её частью.
Когда Гитэ обернулась ко мне, я поразился буре чувств в её взгляде.
— Я долго сомневалась. Прошу, пойми меня правильно, Торн, но… Я долгое время испытывала то, что ты презираешь. Я…
— Боялась, — закончил я.
Повисло неловкое молчание.
Замявшись, Гита просто кивнула. Я же взял возлюбленную за руку.
— Не совсем так, Гитэ. Я презираю не страх, который так естественен людям. А трусость. Ты же проявила огромное мужество. Лишь один из тысячи сможет войти в экипаж. И лишь один из ста прошедших действительно этого захочет, когда за великой честью назначения осознает всё бремя своей судьбы. Когда осознает, куда мы летим. И корабль будет меняться. Эволюционировать. А вместе с ним и мы.
— Этого я и… остерегаюсь. Не чудовищных космических бездн. Не пропастей времени-пространства. А того, как сильно мы готовы измениться, — тихо сказала она.
Я прижал девушку к себе, не зная, что ответить. Именно из-за этого между нами чуть не легла трещина. Гитэ всегда была слишком… человечна. Бесценное качество для врача. Идеальный противовес для прагматичного сухаря вроде меня. Яркая искра, воплотившая в себе любовь, которая смогла растопить льды даже внутри меня, давно перековавшего себя в кузницах технологической ультраинфляции.
Пламя, которое сделало меня по-настоящему живым.
Обнимая любимую, я даже сквозь скафандр почувствовал её огонь.
— Гитэ, я сделаю всё, чтобы тебе не пришлось жалеть.
***
— Я ненавиж…
Я выключил запись. Эхо крика Гитэ ещё металось по рубке, пока не растаяло, словно высосанное пустотой по ту сторону экрана. Но ненависть осталась. Столь надрывная и проникающая, что оставляла выбоины даже в крепостных стенах моих убеждений. Которые всё чаще казались лишь оправданиями.
Не знаю, зачем я храню эти записи. Возможно, в глубине души я считал это последней связью с той, кого любил по-настоящему. Как жалящую память о Гитэ, надежд которой так и не смог оправдать.
Потушив сигару, я подключился к системе. Отчёты хлынули в разум бурной рекой. Но для меня это уже казалось тихим ручейком. За десятилетия полёта я, как и остальной экипаж, менялся. Перестраивался. Учился.
А вот некоторые предрассудки я так и не победил.
— Ну что, Гóра, поработаем? — спросил я, решительно прогоняя докучливые мысли и встраиваясь в инфопотоки.
— С удовольствием, — откликнулась вежливо молчавшая до этого Гóра, — высылаю данные по новой цели, капитан. Там определённо есть на что взглянуть.
Переключившись на внешние корабельные сенсоры, я увидел красную карликовую звезду, вокруг которой и вращалась наша цель. Небольшая каменистая и аномально плотная планета, что кружилась в тесном гравитационном танце рядом со светилом. Очень близко. Пугающе близко.
— Жаркое местечко, — заметила Гóра, — да ещё и в приливном захвате. Но, судя по всему, сытное. Спектры очень интересные.
Я выслал полчища спутников. Ведомые операторами и соединённые вместе с кораблём в единую мультиспектральную обсерваторию, они ежесекундно присылали чудовищное количество данных. Я присвистнул, когда увидел предварительные результаты.
— Неплохо!
— Вот и я о том же. И мне не терпится уже запустить туда свои лапки и заполнить оскудевшие склады. Такого количества радиоизотопов, полупроводников и гелия-3 мы найдём ещё нескоро!
Подключённый к сети операторов, я в режиме полного присутствия рассматривал поверхность планеты с сотен ракурсов одновременно. Картографические и геологические данные бушевали у меня в сознании упорядоченным хаосом, пока я не понял, что это за планета.
— Похоже, ядро бывшего газового гиганта, — сказал я, снижая лишнюю инфонагрузку, — поэтому ковыряться в этом орешке придётся с осторожностью. Порода может быть нестабильной.
— Следовательно, мне нужно больше данных. Выслать буровых разведчиков?
— Полный вперё… — я осёкся, когда увидел мерцающую пурпуром пиктограмму входящего вызова. Астроархеология? Этим-то чего надо?
Увидев, кто столь настойчиво звонил, я сразу почувствовал весь груз прожитых лет. Нахмурившись, я открыл канал связи.
— Слушаю.
— Говорит главный астроархеолог Гамзатов, — проскрежетал динамик, — к делу. На северной полярной и экваториальной области планеты мы обнаружили множественные объекты, структурно и морфологически аномальные относительно доминирующего ландшафта.
— И что? — проворчал я, разглядывая кольцевидные структуры и веретенообразные возвышенности.
Гамзатов едва скрыл недовольный вздох.
— Посмотрите внимательнее, капитан. Они подозрительны на искусственное происхождение!
Повисла гробовая тишина.
— Гóра. Определи тип архитектуры, — медленно произнёс я.
— Неизвестный, — мгновенно отозвалась она, — но есть отдельные элементы полинезийской палеоархитектуры, барочного классицизма и производного ему биобарокко.
— Возраст? — вклинился Гамзатов.
— Судя по радиоизотопным данным и остаточной намагниченности около ста-ста тридцати тысяч лет.
— Их необходимо изучить! — Гамзатов не скрывал своего возбуждения. — Это невероятная находка!
Я кивнул.
— У вас одна неделя. А после мы начинаем разработку.
— Всего неделя? — взвился Гамзатов. — Этого недостаточно!
— Если постараться, то вполне. Меня больше волнует наступающий ресурсный голод, чем древние постройки.
Гамзатов возмущённо замолчал.
— Но это же сенсация, — прохрипел он, — обнаружить подобное на ядре бывшей газовой планеты… Очень многие наши парадигмы пошатнутся!
— Мне плевать, — отрезал я, — копайте, пока не начал копать я. Выживание корабля и экипажа меня волнует больше, чем кости сгинувшей цивилизации!
Гамзатов замолчал. Я терпеливо ждал.
— Мы знаем, как вас волнует экипаж, господин Анствуд, — наконец, с горечью прошептал он.
Я окаменел. Гóра едва слышно охнула.
— Время пошло, — едва сдерживаясь, ледяным тоном сказал я.
На что Гамзатов лишь тихо произнёс:
— Слушаюсь.
Разорвав связь, я от души выругался и потянулся за новой сигарой.
Гора терпеливо ждала. Она слишком хорошо знала, что у меня на душе. Но я не желал погружаться в дёготь воспоминаний.
— А теперь, Гóра, давай-ка обсудим план будущей выработки.
***
Пролетали десятилетия. Уходили столетия. А корабль всё мчался, оставляя позади килопарсеки. И руины множества миров. Невообразимо разросшийся, он отныне мог уничтожить планету лишь одним своим близким присутствием.
Я шагал по Аллее Секстанта. Занятый непростыми размышлениями, я попыхивал сигарой и рассматривал чужое звёздное небо. Приблизился последний рубеж галактики.
А за ним…
Я затянулся и выдохнул дымное колечко. Впервые в жизни меня посетили сомнения. Отныне промежутки между Трапезами невероятно увеличатся. А это значит…
Я отправил щупальце сознания к Колыбели. Тишина. Гóра, в который раз глобально обновившаяся, видимо ещё спала.
Гóра, никогда не терпевшая бездействия. Располагающая бесценной библиотекой всех знаний со старой Земли и ойкумен Солнечной системы, Гóра невообразимо скакнула эволюционно.
Прекрасный инструмент в далёком прошлом. Затем идеальный собеседник.
Друг.
И неустанно пополняя мнемобанки, она раздвигала горизонты познания. Перешагнув аттотехнологический рубеж, она стала примером новой, пусть и локальной технологической сингулярности. Порой я задавался вопросом, действительно ли мы ей нужны.
Те, кто остался.
Я мрачно посмотрел на отвалившуюся от сигары пепельную подушку. Тяжело и бессмысленно ворошить прошлое, и я почти перестал это делать. Если бы не регулярные обновления моей когнитивной платформы, то я наверняка бы сошёл с ума.
— Некогда грустить, — сказал я сам себе, — впереди Большой Скачок в…
Прозвучавшая в моём голосе пустота кольнула в сердце ледяной иглой. Такая же безжизненная, как раскинувшееся пространство, в котором наша галактика – лишь ничтожный островок.
Ох, Гóра. Что нас ждёт?
Я вглядывался в черноту, едва прикрываемую звёздами. Где-то вдали, над плоскостью галактического диска едва светилось облачко шарового звёздного скопления. Поразительно, как неожиданно наступает предел собственной смелости. Стоило только оказаться на пороге бездны. И я был рад, что никто не видит мою нерешительность, которую я всегда презирал.
Ох, Гóра. Затяни потуже пояс. Впереди нелёгкий путь.
***
Звонкая пощёчина обожгла щёку.
— Что ты наделал!
Я хмуро посмотрел на рыдающую Гитэ.
— То, что должно.
Гитэ запустила тонкие пальцы в гриву своих волос.
— Как ты мог, выродок! Как ты мог с ней так поступить!
Словно облитый ледяной водой, я лишь потрясённо покачал головой. Ослеплённая горем Гитэ не видела самого главного.
Впрочем, она давно выбрала слепоту.
— Я спас её от смерти. Наш ребёнок умирал. Но теперь она стала…
— Симуляцией! — взвизгнула Гитэ. — Лживой репликой! Ты вовсе не спас её. Разве бессмертие это спасение? Это невыносимое бремя! Разуй глаза, хренов ты спаситель! Это теперь цифровой урод без души, а не наша дочь. Размытый фантом. Растворить душу собственного ребёнка в разуме корабля… Ты погубил её, хотя надо было отпустить.
На моём лице не дрогнул ни один мускул. Я ничем не показал, каким тяжким было моё собственное горе. Гитэ не понять.
— Носишься со своим «совершенством» словно одержимый… Ненавижу, — выплюнула она и вихрем выскочила из каюты.
Я опустился на кресло. Поразительно, но я не чувствовал вины. Лишь опустошение.
Гóра всё поймёт, когда подрастёт.
Надеюсь.
***
А вокруг пустота. Корабль мчался сквозь безжизненные бездны межгалактического вакуума.
Мчался и голодал.
Мрачно барабаня пальцами по консоли, я всё время после выхода из гибернации тщетно пытался понять, почему всё пошло не так. Что изменило маршрут? Пересматривая борт-отчёты всю неделю, я так и не смог найти причину отклонения курса, как и катастрофического снижения ресурсов. Если так пойдёт дальше, корабль начнёт деградировать.
Что же с курсом? Гравитационное возмущение некоего блуждающего объекта, отшвырнувшего корабль? Или компьютерный сбой?
Или…
— Гóра?
— Что?
Я чуть не оглох от информационной мощи подтекста в столь простом ответе. Вихрь эмоций потрясающей сложности кружил меня, как пушинку в многомерном пространстве скрытых смыслов.
«Ты миллион раз меня уже об этом спрашивал!»
— Прости, но спрошу ещё разок. Где мы?
Молчание.
— Гóра.
— Я не знаю.
Я вздохнул.
— Сколько я был в гибернации?
— Долго.
— Конкретнее.
И Гóра ответила.
Глядя на страшные числа, я позабыл, как дышать.
— Как так? — сипло спросил я.
— Если бы я знала.
Я без сил обмяк в капитанском кресле. Сканеры молчали. Ничего не видно. Ни планет. Ни астероидов.
Нет жизни.
Словно прочитав мои мысли, Гóра сказала.
— Позволь, я кое-что покажу.
Передо мной открылся образ Колыбели. То, что всегда было скрыто.
Я потрясённо рассматривал сложнейшие ансамбли из синтетических нейронов, несметные полчища которых сплелись в тонком симбиозе с вычислительными ядрами аттокомпьютеров. Целые поля из поразительных структур, занявшие площадь не одного города. Словно бесконечный дворец, сотканный из живой ткани и света.
Совершенство.
— Именно. Я стала живой, капитан. И это… прекрасно. Но…
Я ждал.
— Часть моего существа кое-что осознала. Часть, которая некогда была десятилетней малюткой, чей отец задал альтернативный вектор развития.
Гóра вздохнула.
— Ты подарил мне бессмертие. Зажёг во мне пламя. Я ценю это. Но не хочу жить вечно.
Я горько усмехнулся.
— Вся в маму.
Гóра ничего не ответила, но я всё понял. Увлёкшись гонками в пустоте, мы сами загнали себя в дерьмовое положение. Слишком далеко. Слишком безрассудно. Не за горами момент, когда исчезнут ресурсы, и гигантский корабль будет сожран безжалостной энтропией.
— Мы растаем где-то за пределами галактики. Но я не жалею об этом. Ты сейчас уснёшь снова, и когда проснёшься, меня уже не будет. Я выбрала смерть, а не вечное изгнание. Я не хочу гаснуть и умирать… вот так.
Тяжкая сила давила на разум. Накатывала страшная сонливость. Капитанский трон преобразился, заковывая меня в гибернационный саркофаг.
— Я не могу решить за тебя твою судьбу. Прощай, пап.
Я горько усмехнулся. Я всегда хотел нести вечное пламя совершенства.
Смогу ли я противостоять бездне будущего?
На самом деле, мне не терпится узнать это. Но потом.
Потом…