Гермес-11
Что-то вытолкнуло его из сна – во тьму.
Ст. Лем, «Ананке»
В системе произошёл сбой, и меня выкинуло из сна. Буквально выкинуло: очнувшись, как от удара, я резко сел на ложе, чуть не вырвав провода гибершлема, и некоторое время не мог понять, где нахожусь; я был весь в поту, сердце колотилось, (симптомы, совсем не характерные для стандартного выхода из гиберсна), обрывками едкого дыма растворялся в голове какой-то кошмар (в гиберсне кошмаров в принципе не бывает). Если что, я специалист… один из специалистов, отвечающих за гибернацию на корабле. По инструкции именно мне придётся сейчас тестировать систему…
Поуспокоившись, я приспустил молнию комбинезона и вышел в полутёмный коридор. Насколько было видно, и вправо, и влево над такими же, как моя, капсулами спокойно горели зелёные огоньки. Я прошёл весь кольцевой спальный коридор, и везде было то же. Весь экипаж, полторы тысячи астронавтов, мужчины и женщины, молодые и зрелые, мирно спали в ожидании штатного времени пробуждения. Только тут я догадался посмотреть на табло, показывавшее бортовой календарь и время. До всеобщего подъёма оставалось двадцать лет.
Что ж, пока всё шло по плану. Я с удовольствием взбежал по звенящей лестнице на этаж управления (мышцы просили нагрузки), в отсеке бортового компьютера набрал пароли, коды доступа, оставил, где надо, отпечатки пальцев, дал сканировать радужку – и был допущен. Тестирование системы вещь долгая и нудная, вмешательства человека почти не требующая, и, чтобы скоротать время, я присел к компьютерному столу, влез в один из файлов и вручную исправил программу, разбудившую меня так грубо. Найти файл было нетрудно: перед полётом я сам и повредил его; между тем фотонный кристалл бортового компьютера продолжал занудство: классификация числовых пространств, частная перезагрузка, поиск ошибок, удаление несистемных ошибок, исправление системных ошибок, частная перезагрузка, очистка памяти, переклассификация каталогов, оптимизация фотонных полей, управление числовыми пространствами… Момент неотвратимо приближался. После дефрагментации частных кристаллов я испросил разрешения на общую перезагрузку… у меня дрожали пальцы… Бортовой подумал – и согласился. Что-то крякнуло в его нутре, экран над главным пультом погас. В моём распоряжении было пятнадцать секунд. Я с корнем выдрал кабель питания бортового и бросился из отсека, к щиту аварийного включения резерва. В шесть секунд я оказался там – но отвёртка! отвёртка, которой я собирался вскрывать щит, осталась в ящике стола! Я положил её туда ещё перед стартом, обернув поролоном, чтобы не гремела при манёврах. Всё было продумано – и вот, из-за моей дури всё валилось в тартарары!!! С отчаяния я так врезал кулаком по железной дверце, что она с грохотом сорвалась с петель и отлетела на середину коридора. Я рванул вниз рычаг общего рубильника – на четырнадцатой секунде...
Теперь у меня было море времени. Вернувшись к столу, я достал из ящика поролоновый рулончик, размотал, положил отвёртку в карман. Пошарил в глубине ящика, нащупал подклеенный к столешнице чип, отодрал его, положил в карман. В коридоре свинтил рычаг рубильника АВР, и действуя им, как булавой, вдребезги разнёс содержимое щита. Не спеша пошёл в кладовку за стремянкой… Я был уже под потолком коридора, у ближайшей камеры видеонаблюдения, когда мимо пронёсся робот-ремонтник – море моего времени пересыхало на глазах. Но мне даже нравилось играть в цейтноте: крышечка видеокамеры отщёлкнулась, и я вставил свой чип в один из свободных разъёмов. Всё. Теперь при загрузке после потери питания (в момент наибольшей уязвимости) бортовой компьютер так получит по мозгам от моего вируса, что перестанет видеть зону гибернации и навеки забудет о ней. Отныне в зоне гибернации (около трети помещений корабля) полновластным хозяином буду я, и только я…
Я вдруг почувствовал, как болит рука. После такого-то удара все косточки кисти поломаны, наверное. Я вернулся в капсулу, лёг, левой рукой набрал режим «диагностика и лечение». Многое теперь придётся набирать вручную – но это самая лёгкая плата за полную свободу, особенно когда собираешься напропалую нарушать действующие инструкции. Я представил, как бы меня упаковали охранные роботы при попытке несанкционированного проникновения в чужую капсулу… а я, да, собираюсь проникать в чужие капсулы… а в некоторые и не по одному разу… Ещё пришло в голову: мне повезло, что в кораблях нашего типа бортовой компьютер отделён от главного, к которому не подберёшься и вирусов так просто не подберёшь… Это после гибели «Ариэля» при посадке на Марс компьютеры на больших кораблях стали разделять, из-за «казуса Корнелиуса». У Лема есть рассказ об этом, «Ананке» … судьба, неизбежность… богиня, которую все боги боялись, даже Зевс… Афродиту же все любили, с той же предопределённостью… люблю, любя, любить любовь… Бальмонт или Северянин?.. мысли путались, как всегда в начале обезболивающего сна…
Проснулся утром с лангеткой на руке и без всякой боли. Гибернация – эффективнейшая отрасль медицины!.. Захотелось принять контрастный душ и ощутить зверский голод. Гиберкомбинезон ежесекундно очищает всю поверхность тела и через кожу обеспечивает организм всем необходимым, я ни в чём не нуждаюсь… но к чёрту! Хочу хотеть есть! И отныне моё желание – единственная необходимость; любой мой каприз отныне должен исполняться с непреложностью фундаментального закона природы. Почему? К чёрту «почему»! Просто потому, что я так хочу!
Но я уже шёл по коридору, забыв про душ и завтрак, шёл быстрым и широким шагом, почти бежал – к неотвратимому исполнению моего самого жгучего желания, настолько большего всех остальных, что сейчас оно мне казалось вообще единственным. Оно было фантастическим, неисполнимым – и вот, сейчас оно исполнится! Не было никаких преград, кроме нескольких сотен метров, с каждым шагом убывающих.
Вот: капсула № 112. Мадемуазель T., программист бригады второго штурмана, возраст на момент входа в гиберсон 24 года. Стало быть, сейчас около двадцати, гибернация немного омолаживает… Я набрал код (некоторые коды я знаю наизусть) и вошёл внутрь. «Вошёл к ней; и понесла она во чреве своём», как написано в древней книге. Или ещё: «Познал её» … Я даже задохнулся.
Mадемуазель Т… Она лежала, вольно раскинувшись, волосы, выбившиеся из-под шлема, веером рассыпались по изголовью. Мешковатый комбинезон… к чёрту его! Я медленно потянул вниз молнию на её груди. Её тело раскрывалось передо мной… упругие груди с нежно-розовыми сосками вдруг лишили меня ума. Ничего не соображая, я содрал с себя комбинезон и бросился на неподвижное, но полное жизни, а значит, и желания, тело; вожделение сжигало меня изнутри!.. Но чем жарче был этот огонь, тем меньше ему могло ответить моё тело. Я вдруг стал бессилен, парализован, я телесно умер, страшнее, чем умер – моя телесность исчезла, осталась лишь эфемерная оболочка, ни на что не годная, ни к чему не способная. Я пытался целовать набухшие бутоны сосков, но лишь царапал их пересохшими, одеревенелыми губами, а плоть моя была мертва… хуже, чем мертва…
Не помню, как я, еле стоящий на дрожащих ногах, вывалился из капсулы… Не помню, как добрался до своей каюты, как лёг на пол душевой под нежный июльский дождик душа.
Mадемуазель T… Я встретил её на одном из общих занятий предполётной подготовки, и сразу понял, что влюбился, как мальчишка. У гибернации и штурманского программирования мало точек соприкосновения, но я умудрялся почти каждый день как бы случайно сталкиваться с ней, придержать дверь, поднести сумку, перекинуться несколькими словами. Кончилось тем, что она раскусила мои хитрости и жестоко высмеяла меня перед подругами, почти такими же прекрасными наружно и такими же пустыми внутри… Я ведь уже не так молод, и мне всегда было тяжело сходиться с женщинами – а бросали они меня удивительно легко… да к чёрту! Бабьи капризы...
А как она смотрела на Навигатора!! Я дважды подсмотрел её взгляд на него. Кролик перед удавом! Тут же бы отдалась ему, не сходя с места! Да уже и отдавалась в сердце своём, в подлом, падающем навзничь перед силой бабском сердце, обожествляющем силу сердце. Меня тогда прожгло насквозь, ввек этого не забуду…
Душ оживил меня, силы вернулись. В конце концов, ничего страшного не произошло. Просто переволновался, накрутил себя – вот организм и дал осечку. С кем не бывает… Я заказал плотный завтрак, кофе, стопку коньяка и вышел в жилой коридор. Здесь всё было так же, как в спальном, только лампочки над дверьми пустых кают не горели. Издалека уже катил робот с завтраком; увидев, что я вышел в коридор, он на ходу стал трансформироваться в высокий столик…
Ну, сантименты сантиментами, а дело само себя не сделает. Кто там у меня по списку? …№128, миссис R., 25 лет, терапевт. № 142, мисс N., 20 лет, самая молодая в экспедиции… ого! Математик в штате Навигатора! Ай да девчонка! Она, наверное, гений! И уж конечно, девственница. Отложим её на потом. № 146, сеньорита Х., 28 лет, травматолог и тренер ЛФК... Да что выбирать! Начну с неё. Женское естество у всех одинаково, как пространство по правому и левому борту корабля. А корабль плывёт, и время бежит – терять его никак нельзя.
Окно фертильности сеньориты Х. (я посмотрел по монитору) было как раз распахнуто настежь для зачатия. Сама она оказалась хрестоматийной испанкой, худощавой, с грубовато вылепленным, как бы нарочито красивым лицом, с большими руками, с буйной гривой иссиня-чёрных волос, с густыми зарослями внизу живота. Я вошёл в неё, как нож в масло, и всё пошло, как по маслу, и кончилось как нельзя лучше. Отдыхая рядом с ней, я думал: «стало быть, мой старший сын будет мачо» …
Нет, я далеко не сексуальный маньяк; на интимных подробностях задерживаюсь только потому, что они составляют часть моего плана, базовую, фундаментальную его часть. В конце концов, «пути физиологии суть пути космические, — и "роды женщины" поставлены впереди "солнца, луны и звезд". (Розанов). Моё дело – моё великое дело! – я начинаю именно так; да, с нарушения норм вашей морали, которые я глубоко уважаю, но к себе прикладывать не собираюсь; которые, клянусь, сделаю для вас обязательными всеми доступными мне способами, мытьём и катаньем, кнутом и пряником, мечом, огнём и слёзной молитвой. Сам же я выше любой морали, любого закона, ибо для вас я источник и того и другого.
Мне так хорошо было рядом с моей испанкой, что я решил прямо здесь ещё раз всё обдумать. Идея, лежащая в основе моего плана, проста, как всё гениальное, но, воплощаясь в реальность, она обрастает множеством подробностей, ни одну из которых нельзя упустить. Никаких записей, естественно, я не мог пронести с собой на корабль, а удержать всё в голове просто немыслимо… Вот, кстати: наконец-то продумать и расписать всё, по разделам, пунктам и подпунктам.
Итак,
Первое: выбрать помещения, пригодные для перестройки под детские; (сколько помещений?) … нет, сначала перепрограммировать пригодные к монтажным работам автоматы… а сколько у меня в наличии автоматов, пригодных для монтажных работ? Сколько у меня автоматов вообще?..
……………………………………………………………………………………………………...
Ежедневные записи вести не удаётся. Начав инвентаризацию автоматов, я столкнулся с неприятной неожиданностью: бо́льшая их часть управляется централизованно, бортовым компьютером, своих мозгов почти не имея. И чем сложнее задачи можно ставить перед роботом, тем меньше у него самостоятельных возможностей. Всё в центре. Разбираясь в проблеме, я с удивлением узнал, что последние модели гейш, хирургов и учителей в автономном режиме не умнее кофеварки... Как бы то ни было, роботы-уборщики, носильщики, стюарды пригодны для переделки; да есть ещё несколько роботов ремонтников, подключённых непосредственно к системе гибернации. Беда в том, что я не программист...
На сегодняшний день уже четырнадцать зачатий. Немного отстаю от графика. За ход беременностей в состоянии гиберсна можно не беспокоиться – всё же гибернация одно из величайших изобретений человечества!..
……………………………………………………………………………………………………...
Целыми днями вожусь с перестройкой двух малых конференц-залов. Отлучиться нельзя ни на минуту. Разборка амфитеатра это, скажу я вам, та ещё головоломка. Проклинаю тупоголовых работничков, ору на них до срыва голоса, хотя сознаю, что в тупости робота виноват тот, кто его программировал – то есть, я сам. Кручу гайки вместе с ними, к сложным узлам вообще их не подпускаю – и работа идёт... медленно, но идёт. Все пальцы сбиты, изрезаны, на ладонях кровавые мозоли. Одного робота раздавило упавшей с семиметровой высоты стальной балкой. Было всё: огораживающая лента, световой сигнал, звуковое предупреждение – нет, он полез!.. Я его искорёженного повесил на видном месте, может быть, так до них лучше дойдёт. Надо бы переписать программу ТБ, но нет времени… да и пока не соображу, как…
Ремонтные молодцом! размонтировали сети, готовы к монтажу, но я их не пускаю к своим криворуким, берегу…
……………………………………………………………………………………………………...
Казалось бы, триста кроваток в двух помещениях, чего сложного? Попробуйте сами, тогда узнаете. Во-первых, сконструируйте кроватки, так, чтобы ребёнок, которому уже не лежится, был в безопасности и без проблем получал всё необходимое от наименьшего числа механических нянек. Нянек будет очень мало. Самому придётся бегать, менять подгузники… чёрт, надо сообразить сколько потребуется подгузников, и кто и из чего их будет делать… Как он устроен, подгузник, мать его? хоть бы образец… Во-вторых ... в-третьих, в-четвёртых, в пятых…
Я устал, как собака. Не хватает техники. Тупо не хватает мозгов у техники. Почему я раньше не просчитал это? Потому что думал, что автоматы автономны. Что весь их разум на самом деле в бортовом, а они чисто механические устройства, управляемые дистанционно – мог я это знать? Если мог, то и должен был! Наверняка мог!.. Да чёрта ли сейчас разбирать, мог, не мог, должен, не должен. Пошло всё к чёрту.
Восемьдесят девять зачатий. Всего два пришлось переделывать, не пошло с первого раза. Но я устал, как собака после собачьей свадьбы… График? Не помню, надо посмотреть…
……………………………………………………………………………………………………...
Неделю валялся в обзорном кресле на внешнем радиусе. Отдыхал, перечитывал Лема, любовался вселенной. Конечно, это не окна, а экраны во всю стену, но ведь иллюзия полная. Ну да, скорость наша такова, что вся видимость скопилась в компактной области прямо по курсу, на боковых экранах беспредельная пустота и чернота. Любовался пустотой и чернотой. Можно, конечно, пройти в носовой наблюдательный отсек, там феерия света… но под камеры бортового компьютера я не пошёл – на всякий случай. Цена вопроса такова, что лучше перестраховаться.
Цена вопроса – исполнение моей мечты. А она огромна. Я смотрю в пустоту космоса за бортом – и вижу, что величие моей мечты не уступает бесконечности этой бездонной и бессмысленной ямы. Моя мечта больше! Моя мечта не терпит пустоты! Она полна смысла, полна цветущей, сложной жизни тысяч, миллионов… а потом и миллиардов моих потомков на новой планете… Моих! На моей планете! Только моей, и ничьей больше! В этом смысл, поймите вы – только в этом! Планета не может быть общей; общая, значит, ничья! Эта планета, этот мир, этот космос должны принадлежать одному – а иначе человек растворится в двух бесконечностях сразу: 1013 нейронных связей в мозге человека вполне сопоставимо с обозримым множеством звёзд, 2×1014 – но когда на человека наваливаются ещё 16×109 братьев по разуму (а именно столько нас сейчас на планете, каждый со своими 1013 в мозгах) – отдельному человеку, личности ничего не остаётся, как без следа раствориться в их массе, самоуничтожиться.
А я не хочу уничтожаться! И считать себя одной шестнадцатимиллиардной частью чего-то там, чего угодно – не хочу! Я не часть, я целое, я Человек! Во мне бесконечность, равномощная любой другой бесконечности. Я чувствовал это с самого раннего детства, как само собой разумеющееся – и помню, как удивился, когда понял, что другие не чувствуют того же, и даже не представляют, что такое можно чувствовать, о таком задумываться. О, насколько я сразу стал выше их, добровольных муравьёв, рабов муравейника! Помню, я представлял себя царевичем какого-то тайного царства, запрятанного где-то за горами, или, может быть, скорее всего, на другой планете… Кругом на Земле «царила» демократия, самый бездарная, лицемерная и скушная форма государственности – а я мечтал о царстве, в котором последний бродяга был бы не одной шестнадцатимиллиардной, (то есть, говоря честно, нулём), но мог предстать перед своим царём как Личность перед Личностью. Царь и царица, мои родители, погибли в жестокой схватке с коварным врагом, а меня, выдавая за своего сына, прячут добрые, но совершенно чуждые мне, и боже мой, такие ограниченные люди. И я, когда вырасту, должен буду вернуть себе трон или погибнуть. Эти грёзы занимали меня довольно долго, класса до седьмого, пока однажды я не проболтался о них приятелю – и, разумеется, это тут же стало известно всей школе. Ох, и жизнь началась у меня! Ох, и жизнь!.. Самое страшное, что родители тянули с переводом в другую школу, то ли надеясь, что всё как-то само рассосётся (это вечное настроение отца), то ли мечтая закалить мой характер (мать)… Ежедневные мучения длились и длились, я, наконец, дошёл до нервного срыва, и меня водили к психиатру. Слава богу, никаких отклонений не обнаружилось – иначе бы я не летел сейчас к планете, на которой намереваюсь стать царём… что такое, намереваюсь? – стану царём, парадоксальным образом исполнив детские несбыточные мечты. Стану!
Родятся мои дети, триста сыновей и дочерей (я так решил, триста) – моя опора, моя армия, элита моего государства. Уж я сумею воспитать их гордыми рыцарями и прекрасными дамами, способными справиться с трудностями жизни на неизведанной планете, не уронив чести и достоинства и вознеся к звёздам славное имя их Отца. Именно так, с большой буквы. А этих, спокойно спящих сейчас людей прошлого мира, умников и специалистов, я отдам в рабы своим детям. Уверен, что отказавшиеся от дерзновения в пользу эфемерного равенства, добровольно согласившиеся стать нулями в насквозь лживой системе решения важнейших вопросов, фактически уже давно ставшие рабами «демократической» абстракции – легко станут рабами гордых, своевольных и своевластных, молодых, красивых людей. Высших людей. И будут они плодиться и размножаться по велению моему, рабы, чтобы работать, господа, чтобы повелевать, а я буду царить над всем и всеми, и будет воля моя свята, а слово моё – закон. Так да будет.
Вы спросите, почему именно я? О, рабское семя, рабская логика, рабская мысль! Да ровно потому, что великая идея, Царская Идея пришла не вам, не кому-нибудь из вас, а мне. Царь тот, кто считает себя царём, кто знает, что он – царь. Поэтому я буду царствовать, а вы служить мне, пресмыкаться передо мной, почитать за счастье лобызать следы ног моих…
Мадемуазель Т… Она всё так же недоступна мне, всё так же её присутствие ввергает меня в позорный ступор. Я верю, нет, я знаю, что преодолею любые препятствия, решу любые задачи, даже неразрешимые – одна мадемуазель Т. неподвластна мне; она, даже спящая, сильнее меня, её необъяснимая власть надо мной выше моего разумения. Истинная царица нового мира, царица царствующих…
……………………………………………………………………………………………………..
Всё гениальное просто: никаких кроваток! Помещения будут от стены до стены застелены интерактивным поролоном и разделены на сектора, соответственно возрасту детей. Вольеры? Нет… манежи, вспомнил! Месяцев до восьми ребёнок будет с матерью, манипуляторы гиберкапсул прекрасно справятся с кормлением, гигиеной и чем там ещё. А потом киберняни, простор, полная свобода и безопасность, надёжная опора ножкам и никаких травм при падениях. У нас такого материала полно, им обшиты залы невесомой акробатики. Придётся устроить вылазку на недружественную территорию. Чертовски не хочется рисковать, но…
А для нянек вообще перешить гиберкомбинезоны! (есть запасные). И снять слепок с моего лица, чтобы няньки все были с моим лицом! добрым, улыбающимся, родным!.. До меня дошло, что уже чёртову уйму времени я не гляделся в зеркало, что забыл, как выгляжу.
(лет до трёх; потом меня убрать. Чтобы утонул в подсознании вместе с золотым веком детства).
……………………………………………………………………………………………………...
Сто шестьдесят зачатий. Сильно отстал от графика – да и чёрт с ним! В девятнадцать-двадцать лет разница в год совершенно не заметна.
Сто шестьдесят одно.
…………………………………………………………………………………………………......
Двести двадцать. Вот-вот должна родить моя первая, испанка…Странное чувство, словами и не выскажешь. До сих пор, признаюсь, я не то, что не был полностью уверен… если честно, я даже не мог воспринять ситуацию до конца всерьёз – нет, я работал, сбивал в кровь пальцы, не спал ночами, зачинал, шёл на преступления – но всё это было как будто не со мной, как будто понарошку. И вот – орёт, кочевряжится, писает на тебя явная и объективная жизнь, вещь в себе, для которой ты – всего лишь какое-то внешнее, привнесённое, не обязательное обстоятельство. Как я всю жизнь делю всё надвое: я – и всё остальное, так и он, только родившись, разделит так же – и я окажусь уже во «всём остальном»! это невозможно вместить… это… эта смена субъектности… непонятно, как при каждом рождении не происходит коллапс вселенной…
Я так разнервничался от этих мыслей, что, не справившись с волнением, перебрал коньяку, и весь вечер «ходил по улицам без шапки, шатаясь, и громко пел песни» (Чехов). Хорошо, хватило ума не выходить из зоны гибернации…а вообще, представьте: летит сквозь Вселенную корабль со скоростью 0,995с, а внутри него ходит человек, смеётся, плачет, размазывает по щекам сопли и громко поёт.
А корабль летит и летит…
……………………………………………………………………………………………………...
Первой родила моя вторая, полненькая чешка, улыбавшаяся тогда и бормотавшая что-то по-немецки (в гиберсне такое бывает). Бутуз 3900! Флегматик; родился легко, даже как следует не проснувшись. Но роды в гибернации и вообще легки. Не успел я «отрефлексировать реакцию» (Кречмер), как начались роды у испанки, и следом сразу же у ещё двоих, с небольшим опережением срока. Итого, считая первенца: три парня и девчонка! В эмоциональном плане для меня это был перебор, погасивший катарсис: я просто поплевал на ладони и пошёл работать: через семь месяцев всё должно быть готово. Должно, значит, будет.
……………………………………………………………………………………………………...
Зачатий триста, рождений семнадцать. А? Каков я мужчина?.. Но напряжение последних дней истощило меня – от одной мысли о бабском подташнивает. Ничего-ничего, отлежусь, отдохну, восстановлюсь… Триста, больше не надо. Триста спартанцев – это сила, способная сдержать миллионную армию, а уж удержать в повиновении полторы тысячи проспавших сто лет гнилых интеллигентов… почему гнилых? прикажу, подгниют, никуда не денутся…
Спартанцы! Слово найдено – и сразу всё встало на места, и картина сложилась. Как их воспитывать? – как спартанцев! Жёсткий режим ограничений и нагрузок. Самая простая пища, всё необходимое для роста организма, и ни граммом больше. Никакого свободного времени – спорт, учёба, сон, двадцать четыре часа в сутки, круглый год, без выходных. Абсолютная дисциплина, поддерживаемая телесными наказаниями. Честность, прямота, умение переносить боль. Никаких драк, только спортивные поединки… Никаких поблажек девчонкам. Абсолютное уважение к друг другу, абсолютное презрение к спящим рабам. Абсолютная преданность мне.
А живут пусть тут же, в манеже; убрать только мягкие матрасики, когда последнему исполнится пять. Спать тут же, что под головы положить, найдут сами. И обучение в серьёзном режиме начинать тогда же; и тут же.
Обучение! Чёрт меня побери! У меня до сих пор нет для них учителей! нужны терабайты памяти для учителей, а нет ни мегабайта... Одна поганенькая мыслишка елозит в мозгу: ничего, времени ещё много; ещё чего-нибудь придумается; как-нибудь рассосётся… Чёрт меня побери! Как рассосётся?! Откуда, из какого воздуха появятся эти чёртовы байты?!
Но день трёхсотого зачатия, видимо, был особенным для меня. Я подумал: когда проснутся умники, высвободится гигантская память системы гибернации; вот тогда бы… Но это когда ещё будет! И это поздно! Может быть, разбудить нескольких прямо сейчас? И что потом? Что с разбуженными делать? Убедить работать на себя? Это бред! Будет, как тогда в школе… даже хуже... или связать, запереть, держать в заложниках? Бред, бред!.. А что, если?.. мороз пошёл у меня по коже… что, если не будить, а… наоборот?..
Раз подуманная, мысль уже не уходила из мозга, и с каждой минутой становилось всё яснее, что я нашёл единственное решение, прямое и точное; что другого нет; что иначе я не только не выучу детей, но и большу́ю часть их не доведу до школы, может быть, и бо́льшую; что с теперешними ресурсами просто вы́ходить такую кучу младенцев – задача нереальная.
Карандашом на подвернувшемся листочке я примерно прикинул… получалось примерно десять чело… капсул надо… погасить, чтобы хватило… хватило с гарантией…
– Но я не убийца! – в голос закричал я, так что сам сотрясся от собственного крика, – Не убийца!
Меня зазнобило; руки ходуном заходили; чтобы согреться, я сунул их в карманы – в левом лежали два гаечных ключа, а в правом – отвёртка, та самая, нелегальная, с остро заточенным жалом, тяжёленькая, как раз по руке. «Ты не убийца», – вдруг подумалось, – «может быть, ты и не царь?».
……………………………………………………………………………………………………...
Высвобождено десять капсул оперативной памяти в гибернационной системе с запасом на восемь квазиличностей, которые каждая способны ещё раздавать удалённым устройствам, до восьми ед. Стало быть, по умной няньке на пятерых – дети обеспечены и
Не могу писать.
………………………………………………………………………………………………...........
Заходил сегодня в манежи – крик, до звона в ушах. Больше минуты не выдержал.
……………………………………………………………………………………………………...
Лежал в обзорном кресле. Хоть бы искорка в окне! Нету. Всё впереди. Взял с собой Лема, начал читать, бросил. Всё не то, всё не о том. Надо бы расписать тезисно программу обучения, КЛ доведут. Или хотя бы почитать про образование в Спарте. Пока никак не могу себя заставить.
……………………………………………………………………………………………………..
Интересно: она проснётся, а Навигатора нет. Навигатор, ау! Где ты? – Молчок. Мёртвые удивительно молчаливы… На кого ей будет смотреть?
В ушах до сих пор короткий хряск: отвёртка входит между рёбер… Это ведь забудется когда-нибудь?..
……………………………………………………………………………………………………...
Навигатора нет, координационной группы нет… Без руководства и структурирования – кто остальные? Протоплазма. Справлюсь…
……………………………………………………………………………………………………...
Написал программу обучения и воспитания. Писал по слову в день. Сил нет.
……………………………………………………………………………………………………...
Гибернация – (от англ. hibernation – зимняя спячка) в медицине, в основном космической – сложное комплексное изменение жизненных процессов, замедление метаболизма человека под воздействием точечных электромагнитных импульсов, индуцируемых в коре головного мозга. Многочисленные попытки вызвать гиберэффекты криогенными методами в двадцатом – двадцать первом веках окончились полным фиаско (см. роман Ст. Лема «Фиаско», «витрификация»). Ныне Г., фактически, целая отрасль медицинской науки, основанная на электромагнитной стимуляции саморегуляционных процессов организма. См. также, Интерактивные мембранные технологии, Гиберкомбинезон.
…………………………………………………………………………………………………………………………...
Проект «Гермес». Крупнейший космический проект в истории человечества, семнадцать кораблей одноимённой серии, посланные к звёздам, имеющим в своих системах землеподобные планеты, с целью колонизации. <…> «Гермес-11», (см. схемы), масса покоя 400000 тонн, экипаж – 1500 астронавтов, идущий к β Туберозы в туманности NGC 9013, на расстояние около 1000 световых лет от Солнца, в результате трёхстадийного разгона*, достиг расчётной скорости. <…> На инерционном этапе полёта двигатель переключается на энергообеспечение стандартного генератора искусственной гравитации (ГИГ-04/60а). <…>
*Первая стадия разгона – гравитационная. Собранный на орбите Марса, при благоприятном взаиморасположении Юпитера и Сатурна последовательно разогнанный притяжением двух гигантов, был выброшен за пределы Солнечной системы, где включились (вторая стадия) восемь термоядерных разгонных двигателей. Достигнув скорости в с, (третья стадия) Гермес-11 перешёл на маршрутный прямоточный двигатель на энергии индуцированного распада протонов высокого вакуума (реакция Косинова – Лемье), обеспечивающий ускорение 1g до расчётной скорости (≈ 0,995с) <…>
…………………………………………………………………………………………………………………………...
Не едят манную кашу. Почему не едят?.. я очень любил. Бабушка готовила, и я всегда съедал и просил добавки. А мамину не ел, да. Бабушка сто раз повторяла: «замочи крупу с вечера!», а мать её не слушала. Бабушка сто раз говорила: «невестка свекровь послушает, а дочка мать никогда!» Сто раз. Потому и запомнил.
………………………………………………………………………………………………….......
Дети изобрели игру: охота на робота. Повязывают на уборщика ленточку, чтобы не путать с другими, и начитают мешать ему работать. Тот, естественно, меняет место уборки, они за ним; он опять меняет, они за ним… и так до тех пор, пока не доведут беднягу до панического бегства. Задача – не дать обезумевшей железяке спрятаться в ангар. Уборщик вообще манёвренная и быстрая машина, так что задача не из лёгких, но они почти всегда справляются. Ай да шестилетки! ...
………………………………………………………………………………………………….......
Лет с семи у детей начался строительный бум. В ход шло всё, что под руку попадало: столы, стулья, парты, подушки и матрасы, гимнастические снаряды, учебные пособия. Собравшись компаниями человек по пять-шесть, мальчишки и девчонки, забыв обо всём, строили какой-нибудь фантастический шатёр и жили в нём, пока не оказывалось, что у соседей дом получился гораздо лучше – тогда своё громилось и перестраивалось, становилось замком, или виллой, или крепостью. Заметив это увлечение, я приказал выдать им рулоны тканей, бухты верёвок, открыл склад упаковочных материалов, завалил манежи пенопластовыми кирпичами самых разных форм и размеров. Всё кипело; бригады, объединённые общим делом, распадались и возрождались в других составах, ребята ссорились и мирились; все хотели превзойти всех. Лет в восемь девчонки вдруг отделились от мальчишек, перегородили манежи. Но идею вообще разделиться – мальчики в одном манеже, девочки в другом – приняли в штыки. «Это наш манеж! Хоть половина, но наша!»… Стихийно выделились бригадиры, порой враждовавшие друг с другом, порой собиравшиеся на советы, куда не пускали «простых рабочих». Появились судьи, разруливавшие конфликты, порой весьма горячие. Судьи, встречаясь, готовы были сутками не есть и не спать, пытаясь договориться об общем, «правильном» законе… На моих глазах рождалось общество, пока ещё первоначально простое, но уже рождающее в своих недрах зрелую цветущую сложность (Леонтьев)…
……………………………………………………………………………………………………...
… стэнфордский тюремный эксперимент, Филип Зимбардо, 1971 год: 24 студента колледжа были произвольно распределены на группы «заключённых» и «надзирателей» в имитации тюрьмы, оборудованной в подвале факультета. Участники игры быстро освоились в своих ролях, надзиратели испытывали и проявляли садистские эмоции и намерения, заключённые впали в депрессию; эксперимент был запланирован на две недели, но был прекращён через шесть дней, по этическим соображениям….
ни в коем случае нельзя допустить никакого садизма! Объяснить детям, что разбуженные не виноваты в том, что они второй сорт, что они так же необходимы государству, как первый этаж дома второму…
Да ты о чём?! С одной стороны, подавить волю взрослых людей (чем? ясно же, что только насилием! чем ещё?) С другой, от излишнего насилия воздерживаться… ты сам не видишь, что требуешь горячего льда и сухой воды? И от кого? от мальчишек, которые это самое насилие будут применять впервые в жизни?!..
Нет уж, ввязался, как дерись… Пустил бойцов в бой – пусть бьют по полной! Вот так – хрясь! хрясь! хрясь!..
…………………………………………………………………………………………………………………………………………………….
ЧП – массовая драка между манежами. К счастью, без серьёзных травм: синяки, ссадины, выбитые пальцы… Ничем не мотивировано. У нас даже манежи не нумерованы, никто ни первый, ни второй. Левый и правый, всё. Ничем не мотивировано, кроме переходного возраста.
Разодрались? Значит, для этого были силы. Значит, ребята были недогружены. Увеличить нагрузки, чтобы сил на ерунду не оставалось! И чуть что – соревнования. Хочешь драться – дерись на ринге! Хочешь быть первым – дерись!
Кстати, девчонки ни в чём не уступали парням. Ни в чём! Дрались, как львицы. Молодцы!
А корабль летит…
………………………………………………………………………………………………….......
Они подняли бунт против меня! Подстерегли в коридоре, навалились вшестером, что ли, и вокруг было ещё человек двадцать, – они почему-то считают меня очень сильным, – заломили руки за спину, защёлкнули наручниками, – где-то ведь откопали наручники! – привели в видеозал, – а там уже все триста! Все, как один. Шум, гвалт! А как меня ввели – стихли, дышать перестали. Откуда ни возьмись, подлетает ко мне паренёк, кучерявый такой, светленький, размахивается ударить, «Смерть тирану!», кричит… Но его тут же скрутили, оттащили в сторону. Всё по-взрослому… Паренька этого я не помню… Ладно. Выходит из толпы черноволосый, рослый, такому можно и шестнадцать дать, разворачивает бумагу, начинает читать – то ли приговор мне, то ли список требований – а я слушаю и не слышу – любуюсь ими! Каких вырастил! Вот она, настоящая жизнь…
По счастью, я кое-что об этом заговоре знал, и успел подготовиться. Перевёл, например, освещение на голосовое управление, на суахили. Не успел «обвинитель» кончить речь, как я вскричал:
– Zima taa! – и свет погас.
В полной темноте вывернулся я из рук «охраны» и пошёл потихоньку на сцену, чтобы встать под выключенные пока прожектора, лицом к ребятам. По дороге вынул из кармана ключик, изловчился, отстегнул наручники.
– Nuru! Nuru kamili!
Полный свет десятков прожекторов ударил в глаза бунтовщикам. Не дав ослеплённым опомниться, я заорал в заранее припасённый микрофон:
– Изменники! На колени! На колени!
В боковые двери въехали роботы-пожарные, направили на толпу мощные брандспойты.
Ни один не шелохнулся. Ни одна. Нет, – вдруг стукнуло ближе к выходу – один не выдержал, рухнул, как подрубленный. И голову уронил на грудь. Это как раз тот, кто мне о заговоре донёс! «Не то, не то!», – хотелось кричать мне, – «встань, дурачок! встань, милый!» … но было уже поздно… Сердце моё кровью облилось. Он опять, получается, спас меня – я должен был что-то говорить сейчас, что-то яркое, потрясающее – но что?! – я не знал. То, что я успел подготовить ночью, никуда не годилось. А теперь ничего и не скажешь, да и не надо – все обо всём забыли, и прожектора их не слепят – все смотрят на единственного сдавшегося, единственного из трёхсот. Поверить глазам не могут.
Я наконец нашёлся. Пригасил свет, сказал тоном спокойным, чуть усталым:
– Спасибо, дети мои. Только что вы сдали первый экзамен во взрослой жизни. Сдали на отлично, все. Кроме одного. Никогда, ни перед кем не вставайте на колени. Любите меня, служите мне, отдайте жизнь за меня – но и передо мной не склоняйтесь. Ваше достоинство, ваша честь выше всего, выше звёзд; вы – хозяева вселенной…
Галиматья? Согласен. Но что я мог им сказать? Четырнадцатилетним? Они чувствуют себя взрослыми и ведут себя, как взрослые – но они ещё дети, в сущности, такие же дети, какими были в шесть, когда устраивали облаву на робота…
Они потянулись к выходу, норовя пройти поближе к стоящему на коленях, рассмотреть его, попытаться заглянуть в глаза. Некоторые, я видел, плевали на пол перед ним; никто до него не дотронулся. Я незаметно ушёл запасным ходом.
Ночью меня разбудил этот их чернявый вожак.
– Ваше Величество. Джорджо повесился, – сказал он, – надо бы тело убрать, пока никто не видел. Мы только трое видели. Хотели отлупить его, а он висит… Вот, вам записку оставил.
Я развернул листок, там было три слова:
«Ради тебя, Отец».
……………………………………………………………………………………………………..
Настоящая жизнь всегда ходит в обнимку со смертью. Жизнь есть трагедия – это особенно понимаешь, когда счастлив, когда желания твои сбываются, когда ты окружён звонкоголосой юностью; самое горькое, когда стоишь на вершине – видеть, что дальше путь ведёт только вниз. Человечество достигло вершины развития – безусловных пределов, поставленных фундаментальными законами природы. Никто никогда не сможет превысить скорость света и двигаться заметно быстрее нас; мы расщепили протон; наши энергетические установки имеют кпд, отличный от единицы только в шестом знаке после запятой; семнадцать огромных кораблей летят к семнадцати планетам в разных концах вселенной, чтобы построить там… хотел сказать, новые миры – нет! чтобы повторить там старую, милую сердцу Землю. Нам не нужны новые миры, нам нужно повторение старого, в котором мы уже открыли и изобрели всё мыслимое. И следующим поколениям остаётся только доводка, шлифовка, полировка наших достижений, борьба за седьмой знак после запятой! Долгий, извилистый путь вниз… Этого ли достойны герои, дети героев? Или – остановиться, замереть в нирване, самоуничтожиться? Нет уж, самоуничтожайтесь сами – а детям оставьте движение и жизнь, принадлежащие им по праву рождения. И позвольте им мечтать о немыслимом, дайте им цель, достойную их сил, равновеликую их силам, нет, превосходящую силы – так, чтобы кружились молодые головы в предвкушении великого пути. А если не можете – не мешайте, не путайтесь под ногами. Я поменяю вектор. Я стану царём планеты, Я создам на ней существенно несправедливое государство (к чёрту справедливость!), катастрофически неравновесное общество (да здравствует дерзновение!), Я дам каждому шанс поставить на кон всё – и в отчаянном напряжении сил выиграть в тысячу раз больше – или, проиграв, умереть в ничтожестве. Я дам каждому возможность жить – вы забыли, что это такое…
……………………………………………………………………………………………………...
Дни тянутся, как перегруженные баржи за маломощным буксиром, и каждый заполнен настолько, что к вечеру просто падаешь от его тяжести. А недели идут ходко, и месяцы бегут… а года летят. В шестнадцать лет закончили курс общего образования (все на отлично), пошла специализация, которую, кстати, каждый давно уже выбрал. На семнадцатом году я позволил им занять отдельные каюты на жилом этаже – принято было с восторгом. Восемнадцатый год ознаменовался эпидемией беременностей среди спящих… Я ожидал чего-то подобного, но масштаб!.. Пришлось запереться с парнями, устроить им выволочку – в меру суровую – и отправить их восстанавливать детский манеж, благо, документация сохранилась… Будущие папаши пошли отрабатывать грехи юности, а я задумался над другим: им удалось взломать коды входа в капсулы, а это совсем не тривиальная задача. Среди них есть недюжинный математик! и может быть, не один. Надо его (их) вычислить! Он (они) мне нужны как воздух, нужнее воздуха. Найти их, причем так, чтобы об этом никто не узнал, ни одна живая душа, ни один гаджет…
Кстати, ни одной из своих девчонок парни не тронули, я это знаю из постоянного медицинского мониторинга. Ни одной. И я вижу, как светлеют лица парней, когда речь заходит о сёстрах, как загораются их глаза. Все они влюблены в сестёр, но это другая, не плотская любовь. «Дружба юности превыше всего» (Островский).
Ах, какое племя я вырастил! Чудо-племя!
(Среди прочих беременна и m-lle T. Странно, ничто во мне не дрогнуло при этой новости. Перегорел…)
…………………………………………………………………………………………………….
Завтра… Нет, уже сегодня утром! Как пролетело время!.. Ровно в три часа ночи по бортовому времени погасла реакция в маршрутном двигателе, ориентационные движки развернули огромный полый цилиндр «Гермеса» кормой вперёд, ассиметричные сегменты корабля, в том числе жилые, развернулись в противоположную сторону; термоядерные двигатели заработали на торможение. Сорок минут невесомости! я слышал, что многие договаривались встретиться без пяти три в гимнастических залах, полетать вместе – но ко времени ни в одной каюте не зажёгся свет, никто не вышел в коридор. Сон это святое, полёты во сне слаще невесомости. У моих ребят железные нервы… Я все сорок минут летал над манежем, переделанным под лагерь для рабов – пустое поле, огражденное стенами из бронестекла, водяные краны, два стока вдоль противоположных стен, для отправления естественных потребностей, один для мужчин, другой для женщин – ничего лишнего, только необходимое…
Утром после начала торможения гибернационная система будит спящих. Я бы предпочёл разбудить их после высадки на планету, но это не в моих силах, не всё можно перепрограммировать. Завтра лицом к лицу гордые спартанцы встретятся с илотами, хозяева с рабами, ещё не знающими, что они рабы. Завтрашний день решит всё. Я уверен… нет, я знаю, что мои расчёты верны, что стратегия и тактика выбрана точно, что десятки тренировок не прошли даром, и мои ребята… мои воины не подведут. Готовые ко всему – против сто лет проспавших, ничего не понимающих, ошарашенных неожиданностью, разобщённых, лишённых координаторов… К тому же… нет, хватит! одно и то же.… завтра… то есть, сегодня утром…
Утро решит всё.
……………………………………………………………………………………………………...
Утро решило. В 6:45 на спальном этаже негромко замурлыкала музыка, над дверьми капсул зелёные огоньки замигали и сменились красными. Из капсул, сладко потягиваясь, зевая, ероша пальцами волосы, стали выходить мужчины и женщины; машинально я увеличивал картинки на мониторах, вглядывался в лица – боже, как они все молоды! гораздо младше меня! они все годились мне, нынешнему, в дети!.. Они потихоньку заговаривали друг с другом, словно боялись кого-то разбудить – и не сразу заметили военных в бело-золотой форме, стоящих вдоль противоположной стены. А когда заметили – началось! Люди вдруг видят перед собой то, чего быть не может; не может быть, потому что не может быть никогда! Они недоумённо переглядываются, спрашивают друг друга: «Кто это?! Откуда?!», бросаются к невозможным незнакомцам: «Ты…» – и получают резкое:
– Три шага назад! Руки по швам! Вопросов не задавать!
– Что-о-о?
– Встать в строй!
– Что-о-о?
И в ответ – удар торцом резиновой дубинки в солнечное сплетение. Стоящие рядом бросаются на помощь и так же сгибаются от жёстких ударов. В считанные мгновения кругом пошла страшная сумятица, многоголосый стон и рёв, перекрываемый командирскими окриками и воплями: «Навигатор! Где Навигатор?!». Я следил с пульта за всем кругом, чтобы появиться в решающий момент – но пока ребята справлялись, один против пятерых… Молодцом держались дети мои! Главное не дать слабины, загнать рабов в манеж, а там уж… там они станут рабами… Я поймал себя на том, что с оттяжкой бью по пульту, будто в кулаке зажата отвёртка – хрясь! хрясь! хрясь!.. Станут!
Вдруг – и уже ведь удалось кое-где загнать илотов в строй! но вдруг – пол дрогнул под ногами. Это почувствовали все, я видел на экранах, как приостановились и те, и другие, как подняли головы вверх... Я выскочил из пультовой:
Коридор разъезжался, внутренняя его стена размывалась, стекала, как акварель с глянцевой бумаги, а внешняя уходила вверх, растягиваясь куполом – и коридор стал круглым залом, амфитеатром, спускавшимся к центру – а там стоял обыкновенный скучный стол, какие во времена моего детства ещё стояли в старых, державшихся за традиции школах. А за столом сидела обыкновенная скучная школьная учительница, точь-в-точь наша биологичка… Что это?! Откуда?! Это бред? Сон? Галлюцинация?.. Я потихоньку оглянулся: у всех вокруг были изумлённые лица, все думали: «Что это?!» …
Она встала, потрясла над головой бронзовым колокольчиком и заговорила:
– Приветствую вас, славные покорители пространства! Приветствую вас от имени благодарных народов планеты Земля-Одиннадцатая! – её голос был хорошо поставлен, но от многолетней работы звучал надтреснуто, как и её колокольчик. – Мы, ваши далёкие потомки, назвались так в честь вашего беспримерного подвига, помня порядковый номер вашего корабля. Когда-то «Гермес-11» унёс вас, первопроходцев, в глубины космоса, без надежды на возвращение, к полной лишений жизни на неосвоенной планете, и может быть, к безвременной смерти – и не ваша вина в том, что ваши потомки оказались здесь раньше вас. Что земная наука, так сказать, двигалась быстрее «Гермеса». Перемещаться быстрее света, мы, конечно, не научились, фундаментальные законы природы непреодолимы – но в ходе очередной физической революции человечеству удалось пересмотреть само понятие перемещения – и вот уже около семисот лет мы здесь, и с нетерпением ждём вас…
Разрешите также принести вам глубокие извинения за столь скромную встречу. Вместо оркестров и ликующей толпы, вместо детей с охапками цветов – всего лишь сеанс социогипнологии. Дело в том, что мы следим за вашим полётом уже довольно давно, и знаем о прискорбных событиях, произошедших на борту «Гермеса». Увы, мы не смогли предотвратить беззакония, мы не всесильны – и в целях безопасности мы будем вынуждены продержать вас в карантине, пока не закончим следствие…
Только тут я опомнился:
– Взять её! – закричал я, сорвавшись на фальцет, – Взять немедленно!
Десяток моих чудных спартанцев, выхватив короткие мечи, ринулись вниз. Соколы, пикирующие на неповоротливую куропатку! Но, налетев с разгона на стол, проскочили его насквозь! как и чёртову учительшу! Это…
– Конечно! Это всего лишь голограмма. Кто же, будучи в своём уме, живьём отправится в лапы к царю вселенной?.. А теперь, – тон её голоса изменился, стал гипнотическим, – Люди с оружием! Внимание! Подойдите ко мне! ближе… ближе… Положите оружие на пол… всё, даже то, которого я не вижу… и отправляйтесь в манеж, подготовленный вами для старших. Перестраивайте манеж, как хотите, роботы доставят вам всё необходимое – но покидать его до окончания следствия вам не разрешено.
Мои спартанцы! Моя гордость, моя любовь, моя опора… послушно, как… нет, лучше бы мне этого не видеть!.. Проклятье! Проклятье!..
– Люди без оружия! – тон её голоса стал мягким, будто материнским, – Позвольте выразить вам глубочайшие соболезнования в связи с гибелью ваших товарищей… Не беспокойтесь ни о чём: преступник обезврежен, управление кораблём взято под наш контроль. Я всегда буду на связи с каждым из вас. И – до встречи на Земле-Одиннадцатой!
Зал стал понемногу растворяться, будто смываемый невидимой кистью. Пропал наконец и стол, и стоящая у стола женская фигура. Я стоял посреди коридора; мимо меня проходили люди, недоумённо и встревоженно переговариваясь; некоторые чуть не задевали меня плечами, но никто меня не видел. «Социогипнология»! Уверен, что если бы я кричал и дрался, они бы и тогда не заметили меня – но я не то, что драться, я и пальцем пошевелить не мог.
Коридор опустел. Подъехали роботы-охранники, зафиксировали меня на каталке, вкатили в лифт. Запрут где-нибудь на технических этажах…
Ну и ладно, ну и хорошо. Я хоть высплюсь.
Как я устал…