Довод до вод

 

Гул вентиляции — единственный бог, которому Анатолий Лыткин верил безоговорочно. Постоянный и монотонный, этот голос не требовал ни молитв, ни поклонения, ни покаяния за грехи. Сквозь решётку под дверью он вползал в каюту-пенал невидимым воздушным питоном. Вытеснял запахи пота, старой бумаги, заветренного пайка и проспиртованного отчаяния (в котором Анатолий никогда бы не признался, обвинив уличившего его злодея в «грязных, вагосомнительных инсинуациях»). Совершая пару кругов по каморке и обдувая спину человека тёплым дыханием, воздушный поток уползал прочь через отвод на потолке.

Лыткин поёжился и зевнул.

Он сидел за столом и пальцем, похожим на высохшую ветку, водил по экрану кристаллического планшета.

Чтение не давалось.

«Расход хладагента во вспомогательном контуре №4» — гласил заголовок. Цифры внутри отчёта плыли, не задерживаясь в сознании. Хотя он и так знал их наизусть. Они годами крутились возле одного значения.

На полке над койкой, между томиком «Заводного апельсина» и мануалом по кристалло-схемам с рассыпающимся корешком, стоял Малыш. Самогонный аппарат капельного типа, собранный из бракованных трубок теплообменника и колбы от разбившегося спектрометра. Символ суверенитета, маскирующийся под обычный ротационный испаритель. Рядом висел гаечный ключ «№19» — с расколотой пластмассовой рукояткой, обмотанной серой изолентой. Ветеран, больше похожий на музейный экспонат, чем на рабочий инструмент. В сентиментальные минуты Лыткин называл их троих — с Малышом и ключом — «экипажем спасательной шлюпки».

Планшет пискнул. Из угла экрана выскочило приоритетное сообщение. Лыткин вздохнул, будто собирался произнести речь, но лишь хрипло крякнул:

— Трать-винтить...

Нажал.

«ГРАФИК ДЕЖУРСТВ

Сектор Телеметрии

Смена №3. Инж. Лыткин А.С.

Подтвердите явку. Наряд-допуск будет сформирован после прохождения обязательного инструктажа "Обеспечение психологической устойчивости в условиях длительного перелета".

Ваш Профком».

— Мой профком, — почти беззвучно пошевелил губами Лыткин. — Иди-ка в вакуум. Голышом.

Он потянулся, снова зевнул. Позвонки хрустнули. Тыкнул «ПОДТВЕРЖДАЮ». Система тут же выплюнула на экран сорокастраничный документ. Отправив его в папку «Хлам», он щёлкнул на экране галочку о пройденном инструктаже и поднялся. Выйдя из каюты, он поплёлся по тусклым коридорам на рабочее место.

Сектор телеметрии находился на задворках командного кольца, в зоне, куда даже роботы-уборщики заглядывали с неохотой. Воздух пах пылью, окисленными контактами и сладковатым ароматом перегретой смазки.

Лыткин уселся за стол, заставленный слепленными из риса и хлеба фигурками, и включил основной экран. Графики с разноцветными кривыми линиями на секунду заполнили зрение. ЭКГ спящего великана. Энергопарус «Крыло Икара» — кристаллическое кладбище давней мечты о космических путешествиях в сто квадратных километров величиной. Полотно в виде купола со встроенными тензодатчиками, гироскопами и сенсорами, выращенное на паутине полых металлических спиц. Оно заперло пару поколений поселенцев в гробу из несущейся к Альфа Центавра металлокерамики.

Показания, как всегда, казались идеальными. Даже слишком. Будто предсмертная прямая на кардиомониторе, только расположенная под острым углом к оси X.

Лыткин, не глядя, развернул лог входящих импульсов. Станция «Селенограф-7». Огромное чудо инженерной мысли на орбите Юпитера, необходимое для передачи энергии на космическом масштабе. В определённое время она посылала «Стазу» мириады пучков сжатых микроволн, которые приходили к кораблю строго по графику — каждые восемь часов. Построенный заранее маршрут и график учитывал пройдённое расстояние, ускорение, удельный импульс и кучу других показателей, чтобы энергия поступала вовремя. Этакий энергетический кивок: «Я сейчас тут. Вы будете там. Всё идёт по плану. Плывите дальше. И подальше от меня». Только кивок этот шёл с задержкой уже в пару лет в одну сторону. Анатолий считал, это то же самое, что получать постоянные письма от мертвеца. Даже если станция, которая накапливала энергию от ядерной промышленности по переработке астероидов, внезапно разрушится прямо в эту секунду, на корабле об этом узнают только через годы.

Лыткин, не обращая внимания на логи, открыл бортовой журнал, лежащий в углу стола. Он рисовал на предпоследней странице карикатуру на генерал-полковника, который руководил миссией. Из ушей нахмуренной морды, будто поганки, росли бумажки протоколов. Сегодня надо было дорисовать шапочку из фольги. Чтобы картина стала полной.

Анатолий поднял карандаш...

Мир вокруг внезапно вздрогнул.

Сначала — глухой удар, будто по корпусу корабля шваркнули гигантским молотом из ваты. Замигал свет. Пол под ногами задрожал, передавая в кости низкочастотную вибрацию, от которой заныли зубы. Где-то вдалеке послышался мучительный скрежет металла. Фигурки на столе забегали, некоторые свалились. Через три секунды всё стихло, оставив после себя лёгкий гул в ушах и ускоренное сердцебиение.

Лыткин замер, карандаш выпал из пальцев. Что-то не похоже на привычный глюк, который решался автоматической подстройкой системы или перезапуском вспомогательного контура. Метеорит?

Он уже не сомневался, что удар связан с парусом. Только этот гигантский фартук мог отозваться такой вселенской тоской. Его пальцы забегали по трекболу, вызывая данные за последние минуты. Никакого столкновения не было. Двигатели тоже в норме. Наконец-то, Анатолий проверил ранее открытый график принятой энергии.

И увидел.

Красивая, ровная и очень скучная синусоида… И на последнем её гребне — чудовищный, почти вертикальный пик, уходящий далеко за красную линию предельных значений. Амплитуда выше номинала на сто тридцать процентов. Время — семь с лишним часов назад.

«Селенограф, пень сентиментальный, ты что творишь? — думал Лыткин, глядя на график, и не верил глазам. — Или творил?»

Он сверился с данными. Импульс был отправлен почти два года назад. Чем там занимались ИИ и обслуживающие его работники на станции? Скучно стало и решили взбодрить «Стаз», хлопнув по парусу со всей дури? Или крыша поехала от космической тоски? И где отчёт от сменщика Лыткина Линь Кая?!

В журнале стояла классическая отметка «без происшествий», автоматическая мониторинговая система тоже молчала. Чем бы Линь Кай, этот любитель лепки, не занимался в рабочее время, но графики он не перепроверял.

Ладно. Анализ пика — дело второе. Сейчас важно другое. Автопилот парусной системы, получив превышенную дозу энергии, уже должен был начать корректировку. Лыткин переключился на датчики угла атаки. Одна из жёлтых линий — ориентация сегмента №4 — выползла наверх. Медленно, но неумолимо она росла все эти семь часов. И продолжала расти до сих пор. Автопилот, получив пинок, пытался стабилизировать. Отрабатывал протокол максимизации КПД, который помогал на раннем этапе путешествия набрать нужное ускорение. Теперь он разворачивал парус, чтобы подставить следующему импульсу большую площадь. Но при таком чудовищном перекосе в моменте тяги этот разворот грозил превратиться в неуправляемый кувырок.

Цепляясь за соломинку, Анатолий перестроил график в логарифмическом масштабе. Не ошибка. Он не сошёл с ума.

— Винтить твою мать! — прошипел он уже вслух. — Прилетели и развагили.

Расчётный модуль замигал предупреждением:

«Отклонение от параметров».

Жёлтая линия на основном экране продолжала упрямо ползти вверх. И как он её сразу не заметил? Это уже не график, а счётчик до полного растрашивания.

Лыткин потянулся к микрофону, но рука зависла. По какой цепочке? Старшему по сектору, тому напентору Колесникову, который на днях пытался зарядить паяльник с помощью лазерной установки? Или сразу в Центр управления полётом? И слушать полчаса про «несанкционированный выход за рамки должностной инструкции»?

Решив всё перепроверить, Лыткин заново вбил данные паруса с кораблём в симулятор: площадь, масса, вектор ориентации. Запросил угловую скорость у навигации. Цифры поползли, производя новый расчёт.

Результат вылез уже алой строкой:

«ВНИМАНИЕ: РАСЧЁТНЫЙ КРУТЯЩИЙ МОМЕНТ ПРЕВЫШАЕТ ДОПУСТИМЫЙ НА 32,3%. РИСК НЕКОНТРОЛИРУЕМОГО РАЗВОРОТА».

— Да ладно? А то я не понял?

Лыткин выругался громко, смачно. Не только словами, найденными за десятилетие обхода протоколов корабельной цензуры. Список  запрещённых слов неповоротливая бюрократия обновляла с завидным упорством, похоже, решив объявить личную войну Лыткину и его речи. Но ничего, он так просто не сдастся. Не на того человека пендюрик подняли.

Он щёлкнул по трекболу, вызывая меню ручного управления.

Экран мигнул красным:

«ДОСТУП ЗАБЛОКИРОВАН. ТРЕБУЕТСЯ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ СТАРШЕГО ОПЕРАТОРА ЦУП (ПРОТОКОЛ 145-Г)».

Анатолий ударил кулаком по столу. От старой пластмассы посыпалась пыль, оставшиеся фигурки упали. Схватив планшет, он стал набирать экстренное сообщение в ЦУП.

Коротко, без соплей:

«Аномальный импульс от Селенографа +130%. Парус пошёл в разнос по оси Y. Незапланированный разворот сегмента 4. Автопилот гнёт в сторону ограничителя. Риск потери управления и механического разрыва. Требуется немедленная блокировка автопилота ПС и переход на ручное управление тягой.

Инж. 5 р. Лыткин».

Приложил копии расчёта и показателей. Отправил.

Внизу экрана появилась серая полоска:

«СООБЩЕНИЕ ДОСТАВЛЕНО! Приоритет: высокий. Получатель: Диспетчерская система ЦУП».

Он откинулся. Теперь ждать. Уставился на экран. Счётчик тикал. Через три минуты планшет чирикнул.

«СООБЩЕНИЕ № 4573-Б ПРИНЯТО К РАССМОТРЕНИЮ.

Ваша заявка зарегистрирована в очереди. Приблизительное время обработки — 30 минут. Не пытайтесь дублировать запросы.

С уважением,

Автоматизированная система приёма сообщений ЦУП».

Лыткин отложил планшет. В голове, ясной и холодной, несмотря на похмелье, проступила простая картина: чудовищный луч, втрашенный чёртовой станцией, уже ваганул в парус. Семь с лишним часов назад. Энергия всё это время превращалась в механическое движение, в крутящий момент, который медленно, неумолимо растрашивал крепления. Автопилот, как идиот, помогал этому, пытаясь «оптимизировать». Корабль, чья инерция измерялась миллиардами тонн на метр в секунду, начинал медленный, неостановимый кувырок. А через сорок восемь минут в раскрученный перекошенный парус прилетит следующий импульс. Даже стандартный сорвёт ограничитель, если ничего не делать. Но что, если будет такой же аномальный? Растрашит с концами, как пинок жёстким кевларовым сапогом по рёбрам ребёнка.

Он посмотрел на расчётное время до критической нагрузки. Тридцать две минуты. До следующего импульса — сорок семь.

На стене слева, прямо над заблокированной консолью, висел аварийный телефон — толстая, уродливая трубка в пыленепроницаемом боксе. Рядом с ним табличка: «ПРЯМАЯ СВЯЗЬ С ЦУП. ТОЛЬКО ДЛЯ КАТЕГОРИИ Б».

Лыткин встал, откинул защёлку, снял трубку. В ухе захрипел свист далёких звёзд. Щёлкнуло. Механический голос произнёс:

— Назовите код доступа или причину экстренного вызова категории Бета.

— Лыткин, бортинженер пятого разряда, сектор телеметрии, — его голос звучал чуждо. — У нас труба! Категория «угроза целостности корпуса». Парусная система, разворот с переходом в кувырок, автопилот не отключается — короче, растраш полный. Нужен доступ к стопору или ручное управление. Немедленно!

— К сожалению, я не могу решить ваш вопрос. Ожидайте соединения с дежурным офицером.

В трубке заиграл марш «Великой Траектории». Бравурный, унылый. Лыткин приложил трубку к уху и сел в кресло. Смотрел, как жёлтая линия преодолевает очередную отметку на шкале. Его свободная рука начала сама по себе барабанить по столу. Не в такт маршу.

Марш отыграл куплет и припев. Жёлтая линия становилась почти вертикальной. Расчётный модуль мигал густым багровым:

«НЕСТАБИЛЬНОСТЬ. РИСК МЕХАНИЧЕСКОГО РАЗРЫВА».

Щелчок. Музыка оборвалась.

— Дежурный офицер ЦУП, лейтенант Зайцев, — прозвучал молодой, старательный голос. — Назовите подтверждение личности и причину нарушения регламента связи категории Б.

Лыткин почувствовал, как у него свело скулы.

«Чёртово второе поколение» — подумал он. Затем медленный вдохнул, представляя, как воздух проходит через фильтры, очищается от пыли и впитывает эмоции.

— Лыткин Анатолий Семёнович, табельный «и-ноль-четыре-пять-восемь-два». Нарушаю регламент, потому что автомат — этот ваш шлюдень трашеный — заживо хоронит экстренное сообщение «четыре-пять-семь-три-бэ»! У нас полный растрах в парусной системе! Кувыркает корабль. Через полчаса достигнем критической нагрузки в гравитационной системе. Вам придётся примотать себя скотчем, чтобы сидеть на рабочем месте. А через сорок пять минут получим следующий импульс. Если к тому моменту не заклинить — нас растрашит вдребезги. Понимаете?

— Попрошу не выражаться, Анатолий Семёнович, иначе я буду вынужден прервать наш разговор. Также должен напомнить вам, что все разговоры записываются, и за не соблюдение протоколов цензуры вы можете получить взыскание. Подождите.

Пауза. Звук печатания.

— Сообщение «четыре-пять-семь-три-бэ»… вижу, — наконец сказал Зайцев. — В очереди на верификацию у старшего офицера. Вы утверждаете, что требуется немедленное вмешательство?

Лыткин закрыл глаза. Перед веками заплясали оранжевые круги.

— Лейтенант, — сказал он, растягивая слова. — Посмотрите в свой монитор. Телеметрия, сектор семь, график угла атаки сегмента четыре. Вы видите линию?

— …Да.

— Она жёлтая?

— …Да.

— А должна быть зелёная и лежать на пять сотых радиана. Где она?

— Восемнадцать… Девятнадцать сотых радиана… и растёт.

— Растёт, — кивнул Лыткин в пустоту. — Она будет расти, пока не упрётся в механический ограничитель на тридцать пять сотых. А на тридцати восьми расчётная нагрузка рас... раскурочит крепления. Это случится примерно через двадцать восемь минут. После этого нам будет вакуумно на следующий импульс. Думаю, вы хорошо изучали физику, лейтенант. И мне не нужно записываться на приём к генералу для ликбеза.

Голос лейтенанта дрогнул.

— Я… понял. Но для экстренного вмешательства в работу автопилота парусной системы требуется санкция генерал-полковника или главы инженерной службы. К сожалению, у меня нет доступа, чтобы обратиться к ним напрямую. Он есть только у начальника смены, а он на плановом брифинге. Я… я попробую его прервать.

— Прервите, — просто сказал Лыткин и повесил трубку.

В ушах стоял высокий звон. Похоже, теперь музыку играло собственное кровяное давление. Он снова взглянул на экран. Мониторинговая система наконец, догнала реальность и выдала общекорабельное предупреждение низкого приоритета:

«ВНИМАНИЕ: ОТКЛОНЕНИЕ ОТ ЗАДАННЫХ ПАРАМЕТРОВ В СЕКТОРЕ П-4. РЕКОМЕНДУЕТСЯ ПРОВЕСТИ ДИАГНОСТИКУ В ТЕЧЕНИЕ 24 ЧАСОВ».

— Диагностику, — снова зашипел Лыткин. — Твой зад бы отдиагностировать.

Он встал и начал мерить шагами тесную рабочую будку. Два шага до стенки, разворот, два шага обратно. Его мозг, пытаясь отбросить эмоции, работал чётко, как швейцарский хронометр. Он прокручивал в памяти схему привода паруса. Электромеханика, гидравлика, дублирующие системы. Всё управлялось через центральный компьютер. Доступ — только из ЦУП по квитку с тремя электронными печатями. Но есть аварийный механический стопор. Последний рубеж. Он видел его на архивных чертежах, когда пять лет назад целую неделю разбирал инцидент с заклинившим сервомотором.

Где-то в шахте привода… Металлическая болванка-клин с ручным маховиком, которая физически блокирует главный редуктор.

Но чтобы до неё добраться, нужен пропуск в технические зоны уровня «Бета». А у него — доступ уровня «Гамма». Разница в одной букве, прописанная на пятидесяти страницах инструкций, которые никто не читал, но все свято блюли. А ведь он мог получить этот доступ… Надо было всего лишь, вдобавок к инструкциям, пройти и подписать несколько обучающих курсов и сдать экзамены.

Планшет завибрировал. Новое сообщение. Не из ЦУП. С пометкой «СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ».

«Инж. Лыткин А.С., в связи с вашим экстренным вызовом в ЦУП вам необходимо предоставить пояснения в рамках проверки соблюдения регламентов эксплуатации. Просьба оставаться на рабочем месте. К вам направлен сотрудник. Сообщите о прибытии.

К-н Чумак».

Лыткин прочитал сообщение дважды. Медленно отложил планшет — теперь экраном вниз. В горле встал ком. Как же его достал этот бардак. Эта система, отрабатывающая свой иммунный ответ на угрозу — но не на угрозу кораблю, а на угрозу собственному спокойствию. Угроза называлась простым словом — «инициатива».

Он посмотрел на экран. 0,21 радиана. Двадцать пять минут.

За дверью послышались шаги. Тяжёлые, размеренные шаги. Не бегущие на помощь. Идущие проводить служебное расследование.

Лыткин повернулся к двери. Его лицо — маска из старой кожи. Только глаза горели холодным пламенем. Он потянулся к бортовому журналу. Открыл на чистой странице. Взял карандаш.

Дверь отъехала в сторону. На пороге стоял мужчина в форме СБ, поджарый, с лицом, на котором подозрительность была прописана, как штамп в доцифровом паспорте. Капитан Чумак.

На его широком ременном поясе, среди прочего стандартного набора, торчала рукоять массивной монтировки и висел бейдж уровня «Альфа».

«Для вскрытия дверей и черепов», — ехидно подумал Анатолий.

— Анатолий Семёнович Лыткин? — спросил Чумак, не здороваясь.

Он окинул взглядом тесное помещение. Взгляд, как сканер, задержался на журнале в руках инженера.

— Он самый, — кивнул Лыткин, не отрывая карандаша. Он что-то быстро, почти небрежно чертил.

— Получили моё сообщение? — Чумак шагнул внутрь. Дверь закрылась.

— Получил, — Лыткин дорисовал последнюю линию и с удовлетворением взглянул на эскиз. На странице узнавался схематичный чертёж стопора. Стрелочки, размеры. В углу — карикатура: Чумак с головой в виде большого уха.

Затем он поднял голову и с улыбкой продолжил:

— И смачно им подтёрся. Как и вы все подтёрлись моими сообщениями. Чтоб вам вакуумно было.

— Я должен зафиксировать нарушение регламента… регламентов, — Чумак достал свой планшет из нагрудного кармана, готовясь фиксировать. Его пальцы привычно нависли над экраном. — Вы отдаёте себе отчёт, что подобные действия вносят диссонанс и панику в штатный режим функционирования экипажа и…

— Я отдаю себе отчёт, — перебил его Лыткин, — что через двадцать четыре минуты у нас оторвёт кусок паруса размером с десяток футбольных полей. Или корабль начнёт вращаться с моментом, который сломает гравитационный стабилизатор и размажет все внутренности о переборки. Вы это хотите внести в протокол? Под пунктом «причина возникновения паники»?

Чумак на мгновение смутился, но тут же нахмурился и вернулся к роли.

— Не вам оценивать масштаб угрозы. Для этого существуют ЦУП и экспертные комиссии. Ваша задача — следовать инструкциям. А вы, как я вижу, — он кивнул на журнал, — вместо составления докладной по форме 7-Г занимаетесь посторонними вещами на рабочем месте.

Лыткин с преувеличенной аккуратностью оторвал страницу со схемой и карикатурой. Сложил вдвое, затем ещё раз. Сунул в карман комбинезона. Потом поднял планшет и тыкнул в экран, повернув его к Чумаку.

— Гляньте. Хоть раз посмотрите на реальные цифры, а не те, которые какой-то напыщенный пень выдумал. Вот график. Вот расчётные нагрузки. Вот таймер до критической точки. Всё, что от вас требуется, капитан, это позвонить в ЦУП. Скажите, что вы лично, как представитель СБ, подтверждаете необходимость немедленного перехода на ручное управление парусом или активации аварийного стопора. Или, на худой пендюрик, просто дайте мне пропуск в шахту привода. Потом хоть расстреляйте за нарушение регламента. По протоколу устранения неудобных элементов общества, если такой есть.

Чумак посмотрел на графики. Его веки дрогнули. Он должен был видеть такие диаграммы на учениях по техногенным катастрофам. Но когда их проводили в последний раз? Его глаза, привыкшие выискивать крамолу в словах и взглядах, оказались не приспособлены для чтения инженерных диаграмм. Он видел лишь цветные линии и мигающие красные надписи. Да, это выглядело серьёзно. Но выглядеть — не значит быть. Его долг — сомневаться.

— Эти данные… они верифицированы сторонними системами и экспертной комиссией? — спросил он, и в его голосе зазвучала профессиональная осторожность. — Не может ли быть банального сбоя в датчиках? Или… — он многозначительно посмотрел на Лыткина, — ошибки в интерпретации?

Лыткин ничего не ответил. Он уставился на офицера. Молчал секунду, две, пять. В тишине гудела вентиляция и назойливо тикал системный таймер, отмеряя секунды до полного растраша.

Чумак вздрогнул на десятой секунде. А следом за ним и пол под ногами. Ощутимо. С потолка посыпалась пыль. Жёлтая линия на экране совершила скачок.

Планшет на столе вздрогнул, заиграл тревожную мелодию. Вызов. ЦУП. Подняв устройство и не отводя взгляда от Чумака, Анатолий ответил на звонок.

— Лыткин.

— Анатолий Семёнович? — не голос Зайцева, а кого-то старше. — Говорит начальник смены ЦУП Сидоров. Мы… э-э-э… рассмотрели ваши данные. Ситуация действительно нештатная.

Лыткин почувствовал, как что-то на мгновение отпустило в груди. Наконец-то.

— Но, — продолжил Сидоров, и это «но» прозвучало как приговор, — для принятия решения об экстренном отключении автопилота парусной системы требуется согласование с генерал-полковником или главой инженерной службы. Они сейчас как раз проводят планерку с остальными начальниками служб по вопросам психологической устойчивости экипажа и морального климата. Мы отправили экстренное уведомление обоим. Ожидаем решения.

— Ожидаем, — безразличным эхом повторил Лыткин. Он снова посмотрел на экран. 0,23 радиана. Двадцать минут. — А пока мы ожидаем, физика нас распендюрит. Вы передали генералу расчёты по нагрузкам?

— Мы… приложили ваше сообщение и графики. Генерал-полковник ознакомится в рамках текущей повестки.

— В рамках повестки, — сказал Лыткин. Ему дико захотелось рассмеяться. Он продолжал смотреть на Чумака, который, навострив уши, слушал. — Скажи, начальник смены Сидоров. А у вас там, в ЦУП, есть иллюминатор?

— Что?

— Иллюминатор. Глянь в него. Когда звёзды поплывут и закрутятся, как барабан в центрифуге, знай — это не сбой датчиков. Это нам наступил вагец. Или, если говорить по-твоему, следующей повесткой на плановом совещании будет вопрос о соскабливании человеческих останков со стен. Если стены, конечно, будут в состоянии удерживать корпус корабля от разрушения. Так генералу и передай. Дословно. И желательно лично.

Он отключил звонок, не дожидаясь ответа. Его пальцы сами потянулись к карману, нащупали твёрдый угол чертежа. Схема. Карикатура. Пропуск в небытие.

— Ну что, капитан? — спросил Лыткин, глядя прямо в глаза Чумаку. — Будешь вакуумить меня по статьям? Или дашь шанс исправить ситуацию, пока начальство решает, чья подпись должна стоять в графе «разрешил»?

Чумак заколебался. Конфликт между долгом слепого следования правилам и тенью реальной катастрофы сковал его. Он посмотрел на планшет со скачущими графиками. Потом на лицо Лыткина — измождённое, но полное странного, хищного спокойствия. Казалось, оно говорило: «Мне уже всё равно на правила. А тебе?»

— Я… — начал он. — Я должен доложить…

В этот момент свет снова мигнул и погас на долю секунды. Пол под ногами задрожал сильнее, передавая низкочастотный стон — словно где-то в горле гигантского зверя сорвался спазм. Очередной крик металла нагнал их и длился куда дольше предыдущего.

Чумак побледнел. Его рука потянулась к поясу, но замерла.

— Если хочешь доложить — сопровождай, — бросил Лыткин через плечо, уже шагая к двери. — Допрашивай по дороге. Веди под конвоем. Но маршрут будет один — в шахту номер три.

Он вышел в коридор, не оглядываясь. Чумак, постояв в оцепенении, сообразил, что единственно правильным решением по регламенту будет непрерывное наблюдение за подозреваемым. Он выдохнул и двинулся следом.

Инженерный коридор за сектором телеметрии был не для парада. Кабели, которые никто не удосужился спрятать за панелями; краска цвета тоски; лампы, мигающие с частотой предсмертной аритмии; трубы, обёрнутые потрескавшейся термоизоляцией. Это были кишки корабля. Воздух тут гудел от работы дальних насосов и пах озоном, металлической пылью и сыростью конденсата.

Лыткин шёл быстро, его засаленные ботинки отбивали чёткий ритм по перфорированному полу.  В голове горела карта: поворот налево у резервного коллектора, вниз по трапу на уровень 7-Гамма, затем по магистральному каналу энергощита до гермодвери шахты №3. «Красная тропа», как прозвал этот путь старый технарь Петрович, обучавший Анатолия ещё до вылета. Маршрут для тех, кому нужно починить всё, пока другие пишут отчёты о необходимости ремонта.

К сожалению, Петровича не взяли в путешествие из-за возраста. Он так и доживал свой век на орбите Юпитера, мечтая вернуться на Землю или хотя бы на Марс, чтобы провести остаток пенсии на курорте…

Лыткин слышал за спиной тяжёлое дыхание и приглушённые, неуверенные шаги Чумака. Офицер СБ не говорил ни слова, но его присутствие чувствовалось, как тень за спиной. Лыткин понимал: сейчас этот человек с бейджем уровня «Бета» на поясе — возможно, единственный, хоть и ненадёжный, пропуск в запретную зону. Если, конечно, на КПП не будут слишком придираться к формулировкам.

Первый и последний КПП перед доступом в системную зону: бронированная дверь, турникет, кабина, вмонтированная в стену, как аквариум, и сержант СБ, увлечённый просмотром визуализации романа на планшете. На стенке аквариума красовался выцветший плакат с надписью: «Паранойя — это когда тебе кажется, что ты недостаточно бдителен».

Лыткин подошёл первым. Сержант лениво поднял глаза, оторвавшись от виртуального сражения.

— Пропуск.

— У меня «Гамма», — Лыткин приложил свой бейдж. Турникет мигнул красным и издал неодобрительный писк. — Ситуация аварийная. Со мной офицер.

Чумак молча, с видом человека, выполняющего тяжкий долг, приложил свой бейдж. Турникет подумал секунду и загорелся зелёным. Капитан прошёл. Лыткин шагнул за ним — красный свет и резкий сигнал.

— Стоп, — сержант поднял руку. — Нет допуска. Проход запрещён. Регламент «три-жэ».

— Я же сказал, ситуация аварийная, — Лыткин понизил голос. — Если не шлюдануть стопор, нас разнесёт к пеням. Через… тринадцать минут нас всех размажет по стенкам.  В посмертных протоколах так и запишут, что сержант СБ стал причиной провала миссии.

Сержант скептически сморщился. Он видел таких паникёров. Обычно они оказывались на взводе от однообразия сменной работы или уходили в так называемую «стабилизацию», перебрав самогона.

— У меня приказ пропускать только по пропускам. Аварийный протокол… — он потянулся к толстой папке с инструкциями.

Чумак, стоя по ту сторону турникета и колотясь мелкой дрожью, обернулся. Его лицо приобрело серый оттенок.

— Сержант, я, капитан Чумак, сотрудник СБ, сопровождаю. Пункт двадцать, параграф три Устава СБ. Это… оперативное мероприятие.

Сержант заколебался, его пальцы замерли над папкой. Он посмотрел на Чумака, потом на Лыткина, потом снова на Чумака. В его глазах разрасталась простая мысль: «Начальству виднее».

— Но у него нет…

— Его допуск обеспечиваю я, — перебил Чумак, и в его тоне впервые прозвучала человеческая хрипотца. — Лично. Все претензии — ко мне. Открывайте проход.

Сержант пожал плечами. Нехотя нажал кнопку. Турникет щёлкнул.

Лыткин проскочил. Он уже почти бежал вперёд по коридору за дверью. Чумак, пыхтя, побежал за ним.

— Вы… ты понимаешь, что я влез в перманентный вакуум из-за тебя? — крикнул он вдогонку. — Статья «Самоуправство».

— Поздравляю, — бросил Лыткин не оборачиваясь. — Теперь у тебя есть мотивация помочь мне. Чтобы было что оправдывать на внутреннем расследовании.

Лестница-трап уходила вниз в мрачную трубу на десятки метров. Ступени вибрировали в такт работе невидимых машин где-то в глубине. Лыткин спускался, почти не касаясь поручней. Чумак отставал, спускаясь осторожно.

На уровне 7-Гамма насмешкой системы их встретила новая преграда. Не КПП. Техработы. Коридор, перегороженный ярко-жёлтыми пластиковыми щитами с мерцающим табло:

«ПЕРЕГРУЗКА СЕКТОРА. ПРОХОД ЗАКРЫТ. ОБХОД ПО СХЕМЕ 7-Г».

Схемы рядом не оказалось. Обход — минут десять. У Лыткина и корабля их не было.

Анатолий подошёл к щитам. За ними слышался рёв вентиляторов и виднелись спутанные провода. Ремонтная бригада, судя по всему, ушла на перерыв.

— Назад? — выдохнул Чумак. Капли пота на его лбу мерцали, отражая свет от табло.

— Вакуум заберёт назад.

Лыткин взялся за край щита. Тот заскрипел и поддался. За ним зиял узкий лаз между стеной и кишками из спутанных кабелей, пахнущих пылью.

— Подожди… это ограждение по технике безопасности!

— Возьми на карандаш за проход через ограждение, — сказал Лыткин, протискиваясь внутрь. — Или за неповиновение. Выбирай любую статью, которая нравится.

Чумак выругался — тихо, с применением предыдущего, уже запрещённого корня — и полез за ним.

Коридор за ограждением превратился в технический ад. Шли согнувшись. Задевали головами за пучки труб, покрытых острыми чешуйками ржавчины, цеплялись за провода. Пол внезапно задрожал. С потолка посыпалась пыль, окалина и клочки изоляции. Где-то вдалеке послышался глухой, протяжный и мучительный скрежет, будто гигантский прут ломался пополам.

— Что это? — выдохнул Чумак, хватаясь за кабель.

— Сегмент паруса, — сквозь зубы процедил Лыткин, прорываясь сквозь сплетение кабелей. — Крайний. Долбанулся об ограничитель. Следующий удар может растрашить крепления к пеням собачим.

Он обернулся, его лицо в полумраке было похоже на лик древнего иконописного страдальца. Затем он задвигался с утроенной силой.  Спотыкаясь о хлам под ногами, раздвигая почерневшими от грязи руками провода, он, наконец, вывалился из кошмарного лаза. Перед ним, будто свет в конце тоннеля маячила массивная гермодверь с надписью, выбитой по металлу:

«ШАХТА ПРИВОДА №3. ОПАСНО! ДОПУСК БЕТА. ВРАЩАЮЩИЕСЯ МЕХАНИЗМЫ. АВТОМАТИЧЕСКИЙ КОНТРОЛЬ».

Дверь, разумеется, была закрыта. Сбоку висела покрытая пылью панель со считывателем и сканером ладони. Лыткин, не питая иллюзий, приложил сначала бейдж к считывателю, потом руку к сканеру, предварительно смахнув с него пыль.

Экран панели замигал тускло-красным. Под пылью едва читалось:

«ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН!

НЕДОСТАТОЧНЫЙ УРОВЕНЬ. ИНЦИДЕНТ ЗАФИКСИРОВАН. ОЖИДАЙТЕ ПРИБЫТИЯ СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ.»

Он обернулся к Чумаку.

Тот выбрался из лаза и стоял, хрипя и кашляя. Бледное чумазое лицо повернулось к панели. Глаза лихорадочно блестели. Капитан собрал в кулак остатки воли и служебного рвения, шагнул вперёд, оттолкнул Лыткина плечом и повторил действия инженера. Устройство считало бейдж и отпечаток, помедлило, будто сверяясь с базой. Затем загорелось зелёным. Взводящимся курком раздался щелчок отпираемого замка.

— Я… подожду здесь, — Чумак выглядел так, будто только что подписал себе смертный приговор. — Для подстраховки.

— Будешь ждать снаружи, когда внутри всё распендюрится на куски? — Лыткин толкал тяжёлую дверь. — Заходи. Протокол составишь. Или, может, солидности добавишь.

Дверь открылась, выпустив сенсорную волну: рёв, жар, запах горячего металла и смазки. Шахта уходила вверх и вниз в багровом полумраке аварийной подсветки и терялась в дали.  В центре, на платформе и массивной станине, покоился главный редуктор привода паруса — агрегат размером с небольшой дом. Шайтан-машина, как назвал бы Петрович, соединяющая волю компьютера с движением гигантского кристалла. Вверх, сквозь переходные сальники, уходили валы, соединённые с моторами.

Агрегат хрипел и ревел. Рёв постепенно переходил в оглушительный визг. Корпус вибрировал. С каждым новым толчком, приходящим сверху, вибрация усиливалась, переходила в предсмертные конвульсии. По стенам бежали синие искры статики. Наэлектризованный воздух поднял волосы на руках дыбом.

Лыткин, щурясь от режущего света аварийных фонарей, побежал по узкому мостику, огибающему редуктор. Его глаза искали аварийный механический стопор. Металлический клин с маховиком в специальном пазу у основного вала.

И нашли.

На кронштейне у дальней стенки, покрытый налётом забытья. Рядом висела табличка:

«АВАРИЙНЫЙ СТОПОР АС-7. ИСПОЛЬЗОВАТЬ ТОЛЬКО ПРИ ПОЛНОЙ ОСТАНОВКЕ СИСТЕМЫ И СБРОСЕ ДАВЛЕНИЯ. ВЕС 105 КГ.»

И он был прикован цепью с висячим замком. Толстой цепью, звено в звено, к тому же кронштейну. На слегка провисающей цепи висел здоровенный висячий замок, тускло блестевший в аварийном свете. Рядом, в опломбированном боксе, находились молоток и зубило с ржавым, словно прокажённым, лезвием. Бокс тоже был заперт.

Ни единого ключа здесь не было.

Лыткин остановился, глядя на эту картину абсолютного, торжествующего идиотизма. Где-то наверху умирал корабль, а здесь последнее средство спасения было законсервировано по всем трахучим правилам.

— Трать-винтить! — вырвалось у Лыткина. — Заклинили! Зашлюдовали! Мать вашу!

Чумак, осторожно ступая по пляшущему под ногами мостику, подошёл. Увидел замок, увидел инструменты за стеклом. Его лицо исказила гримаса. Он был писарем, а не слесарем.

— Помоги сбить замок, вакуум тебя дери! — крикнул Лыткин, пытаясь перекричать рёв.

— Я не… умею… Не моя компе…

— Бей! — рявкнул Лыткин, тыча пальцем в замок. — Просто бей, чёрт возьми! У тебя компетенция сдохнуть?!

Чумак, стиснув зубы, с диким видом схватил монтировку. Замахнулся и ударил по замку. Раздался жалкий звук. Замок даже не поцарапался. Монтировка отскочила, чуть не вырвавшись из рук. Редуктор в это время издал особенно пронзительный, нечеловеческий визг. С потолка ссыпалось.

Лыткин выхватил у капитана монтировку. Ударил в сердцах по боксу. Вытащил инструменты

— Держи! — он наставил зубило на дужку замка. — Только крепче!

Чумак схватился за зубило двумя руками. Положив монтировку на пол, Лыткин поднял молоток. Прицелился, ударил. Искры. Звон в ушах. Ещё удар. Ещё. Дужка не поддавалась. Фантастический замок. На века.

Лыткин отшвырнул молоток после десятого удара. Схватил дребезжащую на полу монтировку, вставил её тонким концом под дужку замка, как рычаг. Переместил дрожащее в руках капитана зубило к основанию дужки. Затем налёг всем весом на монтировку. Металл заскрипел. Искры брызнули из-под зубила.

Бесполезно.

Внезапно Лыткин остановился. Он выдохнул, выпрямился, оставив монтировку на полу. Бешеный взгляд скользнул с замка на кронштейн, к которому была приварена цепь. Сварка… старая, грубая, выполненная автогеном. Может уже не держит?

Он схватился не за замок, а за сам стопор, за его массивную основу, холодную и мертвенную.

— Отойди!

Чумак отпрянул. Лыткин, напрягшись всем телом, рванул стопор на себя. Мускулы вздулись. Проржавевший сварной шов, скрипнул, вторя звяканью цепи, но не поддался.

Обливаясь потом, попробовали вдвоём. С тем же результатом. Можно было попробовать отбить шов молотком с зубилом, но времени не оставалось — сверху пришёл новый звук. Протяжный скрежет рвущегося металла. Весь редуктор дёрнулся. Мостик закачался. Чумак едва удержался на ногах.

Лыткин зарычал от бессилия. Его взгляд метался по адской шахте, выискивая хоть какую-то точку опоры, щель, слабину. И остановился. На главном валу редуктора. Там, где вал выходил из корпуса, находилась толстая фланец-муфта, соединённая с шестерней. А рядом — щель между корпусом и опорной балкой каркаса. Сантиметров в десять.

Мозг, тренированный годами кустарного ремонта, прочертил молниеносную цепочку. Стопор не долезет до щели. Но если… найти точку опоры, изменить вектор силы, перенаправить безумие…

И тут он вспомнил. Ключ №19. Длинный, с отколотой ручкой. Идеальный рычаг, оставленный в каюте.

Как бы он пригодился сейчас.

В горле засвербило, хотелось пить. Он был в трёх шагах. Без нужного инструмента.

И тут его взгляд упал на Чумака, который с потерянным видом опустился на колени. А точнее — на монтировку, которая продолжала дребезжать возле ног капитана.

«Как я мог о ней забыть? Я же только что ею…» — подумал Анатолий.

— Монтировку! — Лыткин протянул руку.

Чумак, не понимая, поднял инструмент, протянул.

Лыткин примерился. Привычного ключа всё равно не хватало, но… сойдёт.

Он подбежал к редуктору, к тому месту, где вибрирующий вал выходил из корпуса. Нашёл опорную балку. Примерился. Сунул монтировку в щель, упёр в ребро фланца, чтобы создать точку опоры. Однако нужен был второй рычаг, чтобы компенсировать давление и первый не соскочил.

Анатолий обернулся. Чумак стоял на коленях, будто парализованный, и смотрел на него, как на сумасшедшего.

— Капитан! Неси зубило! — Лыткин указал на торец монтировки. — Хватай здесь! Дави вниз, когда скажу! Всей тушей! Понял?! Двигай, пока пендюрик не потерял!

Чумак, будто во сне, кивнул. Его лицо было покрыто потом и сажей. Прихватив зубило, он с трудом поднялся на ноги, покачиваясь, подошёл и, передав инструмент, ухватился за скользкий металл, встав в неустойчивую позу.

Лыткин, сбросив с себя тень страха, упёр зубило с другой стороны и схватился за него обеими руками. Одновременно прижался плечом в сам раскачивающийся вал, пытаясь хоть как-то компенсировать чудовищное усилие, которое могло провернуть его, как травинку.

— ДАВИ! СЕЙЧАС!

Чумак навалился. Захрипел. Монтировка заскрипела, прогнулась дугой, издала звук, от которого кровь стыла в жилах. Лыткин чувствовал, как через его руки, плечо, всё тело проходит дикая, нечеловеческая вибрация, боль, скрежет. Зубья шестерён вопили, металл стонал и плакал. Монтировка начала понемногу проскальзывать, царапая по фланцу, оставляя серебристые борозды. Зубило выворачивало ладони.

В этот момент сверху донёсся оглушительный треск. Кажется, что-то большое оторвалось или остановилось. Весь корабль качнулся. В шахте погас свет. На несколько бесконечно долгих секунд людей окутала ревущая металлом тьма. Затем включились багровые аварийные огни.

Вал под плечом Лыткина дёрнулся в последний раз и… замер. Вибрация стихла, перейдя в тяжёлое, ровное дрожание. Металл перестал вопить. Лишь подавленно урчал и изредка всхлипывал в слабом скрипе.

Лыткин долго не отпускал зубило. Боялся поверить. Потом медленно разжал онемевшие пальцы. Инструмент звякнул по полу. Анатолий отступил. Его тело тряслось неконтролируемой, мелкой дрожью. На плечи навалилась дикая усталость.

Чумак отпустил монтировку. Она с глухим стуком упала, но теперь лежала спокойно, без дребезжания.

Машины работали, но по сравнению с предыдущей адской какофонией, этот звук превратился в блаженную тишину.

— Мы… успели? — Чумак сутулился. Грязный, мокрый и дрожащий, он казался почти точной копией Лыткина инженера. Его братом, если не по крови, то по духу.

Лыткин не ответил. Шатаясь, подошёл к рабочей панели с монитором, вмурованным в стену рядом с дверью. Локальная сеть тут ещё дышала. Он вызвал данные телеметрии паруса. Экран моргнул, выдал помехи, затем показал графики. Угол атаки застыл на отметке 0,34 радиана. За полшага до черты. График нагрузки показывал дикий, взмывший в красную зону пик, а потом — резкий, почти вертикальный спад до жёлтой, тревожной, но приемлемой.

Лыткин обернулся. Посмотрел на Чумака, на монтировку, на свои изгвазданные ладони.

— Времянка, — наконец сказал он. — Заклинили. Надолго ли — вакуум знает. Но следующий импульс переживём. А там и время появится, чтобы сгонять за резаком и растрашить замок этот вагучий. Диагностику провести ещё и настройку…

Внезапно в шахте раздался приятный, мелодичный и абсолютно безучастный женский голос из динамика над дверью:

— ВНИМАНИЕ! Аварийная ситуация в секторе приводов энергопаруса ликвидирована силами Центра управления полётом и Аварийной службы. Угроза целостности корпуса миновала. Всему персоналу следует вернуться к штатному режиму работы. Подробная информация о героических действиях экипажа будет доведена по установленным каналам связи. Благодарим за выдержку, спокойствие и профессионализм».

Лыткин и Чумак переглянулись. На лице офицера расползлась улыбка — сначала недоверчивая, потом потом всё шире и ярче, пока не стала счастливой и даже глуповатой. Он только что участвовал в спасении корабля. Стал героем. В докладе он, конечно, будет скромен, но факт остаётся фактом.

Лыткин не улыбался. Он уже видел перед глазами бланки докладных. «Акт о несанкционированном вмешательстве… Самовольное оставление рабочего места и проникновение в зону ограниченного доступа… Порча имущества… Нарушение протокола цензуры…».

И это только те, что сразу пришли ему в голову.

Он вздохнул, подошёл к усевшемуся на пол Чумаку и, подняв погнутую монтировку, бухнулся рядом с капитаном.

— Не бросай свой инструмент. Может пригодиться. Не только для служебного расследования.

— Спасибо.

— Ты, это… Самогон будешь?

— Кхе-кхе. Я… при исполнении. И вообще-то… производство и распространение спиртных напитков строго запрещёно…

— Ага. Так будешь или нет?

— Буду. После того, как рапорт составлю. С твоими показаниями.

— Составляй.

— Но как описать… метод? — в голосе Чумака прозвучала обычная человеческая растерянность.

— Применение подручных средств для временной стабилизации узла в условиях отсутствия доступа к штатному инструменту, — устало ответил Лыткин. — Это прокатит. Звучит солидно и ни к чему не обязывает. А про растрашенный замок и погнутый инструмент напиши: в ходе работ подверглись незначительной деформации. Всё.

Чумак облегчённо вздохнул и кивнул.

— Годится. Спасибо. За всё.

— Не за что.

— С импульсом-то всё будет в порядке?

— А это мы сейчас проверим. Пару минут подождать надо…

 

* * *

 

Наутро планшет зачирикал настойчиво и неумолимо.

«Прибыть в кабинет 404-А (СБ и Регламенты) к 10:00. Иметь объяснительную по факту вчерашних событий.»

Лыткин написал объяснительную. Не более пяти предложений как учили на курсе эффективных коммуникаций:

«Зафиксировал факт нештатного силового воздействия на парусную систему. В связи с нехваткой времен на штатное рассмотрение заявки, в целях предотвращения развития аварии, совместно с находившимся на месте капитаном Чумаком осуществил физическую блокировку вала привода №3. Угроза целостности корабля была нейтрализована. Претензий не имею».

Кабинет 404-А оказался тесной, душной комнатушкой с пластиковым столом, двумя стульями и портретом какого-то забытого земного полководца на стене. За столом сидел незнакомый майор с одутловатым лицом и жидкими, блестящими глазами. На столе планшет и папка с грифом «Служебное расследование. Инцидент П-4».

Лыткин уже не первый год удивлялся, откуда у всех служб столько папок и бумаги для бесконечных протоколов, инструкций и регламентов.

— Лыткин? Садитесь, — майор не поднял глаз.

Анатолий сел.

— Так-с, — начал майор. — Вчерашнее… происшествие с элементами самодеятельности. Вы действовали в одиночку, нарушили, как минимум, семь базовых протоколов техники безопасности, проникли в зону «Бета» неуставными методами, нанесли ущерб имуществу… — он посмотрел поверх планшета. — Это серьёзный проступок.

— Была угроза целостности корпуса.

— Угроза, не угроза — это определяют компетентные органы, а не отдельно взятые инженеры с синдромом героя, — отрезал майор. — Ваша задача — доложить по цепочке. А вы что? Устроили шабаш со взломом и порчей. Хорошо ещё, офицер Чумак проявил разумную инициативу и взял вас в оперативное сопровождение, смягчив последствия вашего произвола.

Лыткин кивнул.

— В связи с этим, — майор тыкал в планшет, вынося вердикт, — учитывая вашу многолетнюю службу и… предотвращение катастрофического ущерба путём нанесения незначительного… решено ограничиться дисциплинарным взысканием. Выговор. С занесением. Но возможностью вычёркивания из личного дела через год. И штраф — десять процентов от месячного довольствия за порчу имущества. А ещё отстранение от работы на три дня.

— И это всё? — удивился Лыткин.

— Вам мало? Хотите, накину ещё за систематическое нарушение протоколов цензуры?

Принтер выплюнул два листка.

— Подпишите тут, что ознакомлены. Один экземпляр — вам.

Лыткин подписал, не читая. Сложил свой экземпляр вдвое, потом ещё раз, сунул в карман.

— Могу идти? — спросил он.

— Можете. И, Лыткин… — майор сделал паузу, и его голос на секунду потерял казённость, в нём проглянуло что-то почти человеческое, усталое. — В следующий раз… просто доложите. По цепочке. Поняли меня?

Лыткин посмотрел ему в глаза. Майор-то всё прекрасно понимал. Знал, что без этого «произвола» они бы сейчас были роем обломков. Но система не может ошибаться. Её можно только обойти.

— Понял, — сказал Лыткин. — Только одобрите смену рабочего графика, чтобы этот напентор Колесников не попадался со мной.

Он вышел.

По дороге он прошёл мимо конференц-зала. Дверь была приоткрыта. На большом экране сияла диаграмма: «Успешное предотвращение нештатной ситуации в системе». Рядом генерал-полковник, жестикулируя, вещал главам служб:

—…и благодаря безупречному следованию регламента, оперативному взаимодействию всех служб и, конечно же, высокому моральному духу экипажа ситуация была взята под контроль в рекордные сроки! Это показатель высокой культуры безопасности и не просто победа над обстоятельствами. Это победа системы, нашей выу…

Лыткин не стал слушать. Свернул за угол.

Вечером он сидел на койке. Малыш работал, чистейшие капли падали в литровую колбу с тихим бульком.

Из кармана он вытащил сложенный вчетверо листок — выговор. Развернул, посмотрел на казённые слова, на свою подпись. Потом аккуратно разорвал на мелкие кусочки. Подошёл к стене, к щели приёмника-утилизатора. Бросил клочки внутрь.

Взял ключ №19. Повертел в руках, ощущая знакомый вес. Поставил на место.

Достал гранёную кружку, подставил под шланг. Налил. Пахло зерном и лёгкой сивухой. По-настоящему.

Пригубил. Огонь прошёл по горлу. Включил настенный радиоприёмник, старый, аналоговый, который сам когда-то спаял.

Из динамика полился тот самый марш «Великой Траектории». Потом гладкий голос диктора: «…по итогам заседания комиссии действиям всех служб во время вчерашней нештатной ситуации дана высокая оценка. Особо отмечены выдержка и профессионализм сотрудников ЦУП и аварийных команд. Наш корабль продолжает путь. Оставшееся время до пункта назначения — одиннадцать лет и два месяца…»

Лыткин выключил радио. Тишина снова наполнила каюту, нарушаемая только бульканьем Малыша и гулом вентиляции.

Он откинулся на подушку, прикрыл глаза. Перед ним снова вставали картины: мигающий свет, дрожащий мостик, искрящаяся монтировка в руках Чумака. Он не чувствовал ничего, кроме глубокой, костной усталости мастера, сделавшего тяжёлую работу. Как после сложной пайки, когда прибор, наконец, ожил.

Пусть система делала выговор. Пусть награждала саму себя. Пусть продолжала тикать по своим законам, имитируя бурную деятельность.

Он, Анатолий Семёнович Лыткин, бортинженер пятого разряда, сидел в своей каюте-пенале. У него был Малыш. Ключ №19. Книги. И, главное, покой, выстраданный и заслуженный не героизмом, а простым делом.

Он сделал ещё глоток, поставил кружку на стол. Потянулся, выключил свет. В темноте, под убаюкивающий, всепрощающий гул вентиляции — единственного бога, которому он верил, — Лыткин уснул.

Спал крепко, без сновидений.