Последний фрагмент

 

То, что сейчас происходит на корабле, вызывает не просто отторжение – тошноту. Меня мутит от хаоса. Куда ни плюнь (хотя на корабле плеваться не стоит), что-то не так. Поломки идут с пугающей регулярностью, будто по расписанию: двигатели, связь, автопилот работают, как охрана “сутки через трое”. Единственное, что держится без нареканий, — медицинская капсула, “медка”. Если бы не она, я бы уже развалился окончательно и стал тем самым космическим мусором, о котором любят говорить в академии. Какой от меня толк, если я сутки напролёт лежу?

Много отдыхать вредно для ментального здоровья. Начинаешь думать, задавать неудобные вопросы: “куда мы летим?”, “зачем я здесь?”, “почему вообще подался в космонавты?” Меня предупреждали: с моей физподготовкой нечего делать в лётном отряде. И без семьи останусь: кому нужен муж, который годами шляется на задворках солнечной системы? Но нет, – перечил я! – В космос берут легких (чтобы увеличить полезную нагрузку). В миллионах километров от Земли мозги и дисциплина важны не меньше, чем дыхалка и систолическое давление. А кроссы я подтяну. И подтянул. Зачем-то…

Мысли хаотично скачут. В последнее время часто вспоминаю школьные годы, когда я впервые понял, что порядок для меня не привычка, а способ держаться на плаву.

Дети не любят прибираться. Большинство ребят, закончив одну игру, сразу достают другую, а потом еще и еще, пока место на полу не закончится. А когда сквозь пазлы, машинки и конструкторы уже не разобрать рисунок на ковре, тогда старые игрушки заталкивают под кровать и достают новые. Так поступало большинство ребят, но только не я. Хотя… класса до шестого я ничем не отличался от ровесников: небрежно спрятанных под кровать зверей хватило бы на целый зоопарк. Мама твердила как мантру: “порядок освобождает мысль”, а я не обращал внимания.

Но потом я заболел. Нет, не ветрянкой, не гриппом. Серьезнее. Я заболел космосом. Вместо летнего списка литературы прочитал всё, что нашёл в школьной библиотеке о звёздах и планетах. И в одной книге мне попалась та самая цитата Королева, которую так любила повторять мама: “порядок освобождает мысль”. Раз сам Генеральный Конструктор призывал к порядку, тогда другое дело! Солдатики в шеренгу становись! Раз-два! Больше проблем с уборкой не было.

Пубертат накрыл одноклассников по-разному: кто-то отрастил волосы, кто-то слушал вернувшийся в моду искореженный металл; парни дрались, матерились и цеплялись к девчонкам; девчонки красились, матерились и заигрывали с выпускниками; и те, и другие при первой возможности цокали и закатывали глаза. Но мне было все равно на парней и почти все равно на девчонок. На голове появился пробор, в рюкзаке – книги Циолковского и Булычева, а в дневнике – пятерки. “Порядок освобождает мысль” – эта простая, но точная идея стала моим девизом. Безалаберность и разгильдяйство вызывали отторжение…

— Валяешься, Олег? — спросил капитан, бесшумно появившись в медке.

— Восстанавливаюсь, — коротко ответил я, хотя мог бы сказать грубее: ведь бардак на корабле – вина капитана. Всегда.

— Как оно, на воле-то? — задал еще один расхлябанный вопрос капитан.

— Неуютно. Бестолково.

Два часа назад закончился мой первый выход в открытый космос. Бесполезный. А разве могло быть иначе, когда задание звучало примерно так: “Посмотри снаружи, вдруг что-то странное увидишь”. “На воле” ничего нет, кроме первозданной пугающей пустоты и… странного чувства, будто кто-то наблюдает за тобой.

— Ничего не заметил? — не отставал капитан.

— Ни бога, ни черта. Хотя насчет последнего не уверен – черное на черном легко пропустить.

— Хорошо, что сохранил чувство юмора, несмотря на декомпрессию.

— Я уже говорил Агате: у меня нет декомпрессии! — выпалил я. — Все было выполнено по регламенту.

— Регламенты пишутся на Земле, а мы в космосе. Ты видел свое давление? Конечно, это легкая декомпрессия. Сегодня отлеживайся, маску надолго не снимай. Перелистнем этот коллаж.

Я не успел уточнить, что капитан имеет в виду: он резко развернулся и вышел. Сбежал ли или пошёл по делам — для меня нет разницы. Надо отдать ему должное: решения он принимает быстро. Интуитивно, иногда на грани, но почти всегда — в точку. Благодаря этому он удержался в отряде, когда был в шаге от отчисления; благодаря этому стал капитаном; благодаря этому он женат, а я…

Затошнило сильнее, будто желудок сжался до размеров водочной стопки. Ко всему прочему затрещала голова. Резко, внезапно. Едва за капитаном закрылась дверь, боль ворвалась ледяной дробью и застучала по вискам, как цыпленок по скорлупе. Хотя какой к черту цыпленок! Птеродактиль! Рвется наружу с целью тут же меня сожрать.

Я проковылял к стеллажу с медикаментами. Дрожащими пальцами вытащил обезболивающее и таблетки от желудка . По протоколу следовало спросить у Агаты про совместимость – так учили, так написано в регламентах. Но, как известно, регламенты пишутся на Земле…

Я проглотил обе таблетки, почти не чувствуя горького вкуса, и вернулся на кушетку.

Боль еще билась короткими, злыми толчками, но постепенно расползалась, растворялась в ленивом и вязком полубреду. Птеродактиль превратился в цыпленка, цыпленок – в замерший эмбрион…

***

Чем же пахло в том кафе? Тыквенный латте – по-моему так назывался модный осенний напиток.

— Ну, сдал? — едва переступив порог, выкрикнула Алька.

Я машинально огляделся, но немногочисленные посетители даже не обернулись.

— Едва, — болезненно поморщился я, вспоминая, как тяжело дались мне последние двести метров. Икры ужасно ныли после забега.

— Ур-ра!

Она плюхнулась на стул напротив, не глядя ткнула какой-то напиток в электронном меню.

— Я тебе кое-что принесла. Подарок, на окончание.

Она заговорщицки подмигнула и вытащила из сумки маленькую фигурку астронавта.

— Джессика Мейр! Чтобы не забыл меня, пока летаешь на своем “Хроносе”.

Алька и правда на неё похожа: те же курчавые каштановые волосы, тот же прищур – насмешливый, но с теплой, почти материнской заботой.

— Меня еще не распределили, — улыбнулся я. — Может, годами никуда не полечу. Тем более на “Хроносе”. Туда только по блату.

— Или по офигенским успехам в академии!

Робот-официант, похожий на мусорку с глазами, принес айс-кофе. Алька подняла стакан над столом.

— Ну, за космос!

— За космос, – согласился я, чокаясь с ней своим американо.

Боль в икрах усилилась. Отец бы не поверил, что я сдал нормативы. Да, с трудом; да, по нижней границе; да, сейчас я еле ноги волочу. Пусть, мне пришлось тренироваться больше, чем остальным. Пусть! Главное – сдал! Хотя, зная отца… он бы сказал: “Повезло, хлюпик. Дотянул на адреналине. Второй раз не сможешь!”

Я допил остатки кофе и аккуратно промокнул салфеткой усы.

— Пойдем на Патриаршие, – предложил я. — Голова начинает болеть, и шумят за соседним столом.

Алька пожала плечами, улыбнулась своей задорной улыбкой и первая выскочила из кафе.

— Стой, — крикнул я ей в догонку, с трудом поднимаясь из-за стола.

В ногах вспыхнула боль. Колени подогнулись, мир резко накренился, и я рухнул на холодную пыльную плитку. В ушах звенело, но перед тем, как свет померк, до меня донеслась фраза с соседнего  столика: “Опять эта девчонка! Убери ее…”

***

Медка кружится. Светильники-точки мчатся по потолку, сливаясь в яркие рельсы, уходящие в никуда.

Хватаюсь за голову обеими руками. Постепенно вращение замедляется, стены нехотя возвращаются на места, лампы замирают. Лежу на полу возле кушетки. Ни голова, ни ноги больше не болят, но во рту отчетливый металлический привкус. Пахнет чем-то резким, химическим, похожим на нашатырь.

Поднимаюсь как после операции – по схеме “живот-рука-колено”. Осматриваюсь.

Дверь медки съехала, на полу валяется ящик с медикаментами. Вокруг россыпью лежат ампулы и таблетки.

Делаю несколько глубоких вдохов, приводя мысли в порядок. Разруха в медке выводит из себя. Прежде чем отправиться на разборки, наскоро сгребаю таблетки в ящик.

С трудом пролажу в дверной проем, едва не задев острый край замка. В коридоре обстановка не лучше: хлам, мусор, провода – в детстве под кроватью у меня и то был больший порядок. Две лампочки перегорели, не желая освещать такое безобразие. Злоба заглушает тошноту. Лучше капитану не попадаться мне на глаза. К черту субординацию! Выскажу все, если вообще смогу подобрать подходящие слова.

Но капитана в рубке нет. Ни его, ни сменщика. Рубка – мозг корабля, но сейчас она напоминает скорее череп-пепельницу, набитую окурками. Судорожно проверяю основные показатели: кислород, скорость, вращение, системные ошибки. Красные индикаторы мигают, как гирлянда. Удивительно, что корабль до сих пор не рассыпался.

— Эй, есть кто на посту?! — кричу я.

Последнее слово вырывается с кашлем, долго не могу его побороть.

— Кто на посту? — повторяю уже тише. Вопрос стремительно теряет смысл.

Жар усиливается. Мне бы вернуться в медку, но оставить рубку в таком состоянии нельзя. Расхаживаю по крошечному возвышению, гордо именуемому командным мостиком, в поисках мало мальски конструктивного решения. В моем состоянии все не починить. Если нет ни капитана, ни дежурного техника, то остается Земля. Канал медленный, но это лучше, чем ничего.

Стартую сеанс. На мое счастье, хотя бы связь работает. Отправляю сообщение: “Показатели основных систем аномальные. Прошу ЦУП проверить телеметрию. Команды на посту нет.”

Отправляюсь на поиски экипажа. Двигаюсь, словно в воде, с трудом преодолевая сопротивление пустого пространства. Не то ноги ослабли, не то… ну конечно! – барахлит искусственная гравитация. Прохожу отсек за отсеком – никого, только разбросанные вещи – следы неразумной жизни. Где все? Что за нелепая игра в прятки?!

Дальний отсек тоже пуст.

Если команда не на корабле, то… Нет. Отметаю единственный логичный вывод: не мог весь экипаж выйти в космос, кто-то должен остаться на борту. И все же подхожу к иллюминаторам. Не люблю смотреть в эти бесполезные отверстия. Ощущения как на странной выставке супрематистов: десяток черных овалов, забрызганных штукатуркой. Эта нелепая экспозиция висит месяцами.

Романтика бескрайнего звездного неба пропадет быстро. Чем дальше корабль отдаляется от Земли и Солнца, тем тяжелее смотреть на черную пустоту. И пустоту ли? Иногда кажется, что пространство дискретно – его части пятнашками меняются местами, выравнивая баланс во вселенной. Кто двигает эти пятнашки? Разумное существо или воспаленное сознание космонавта, впервые вышедшего в открытый космос?

Ожидаемо не вижу никого в иллюминаторах. Медленно возвращаюсь обратно. Я столько недель провел на корабле, что знаю его наизусть – здесь сложно спрятаться. Закрываю глаза… Сейчас будет поворот налево, сразу за ним – кладовка: шершавая ручка, один шуруп чуть недокручен. Не глядя дохожу до двери, самодовольно улыбаюсь – вот он, зараза, маленький, крестовый. Когда-нибудь я до тебя доберусь!

Открываю глаза. Яркий свет вынуждает щуриться, на лбу выступает испарина.

Приходит сообщение с Земли: “Мы просканировали свыше двухсот проекций. Показатели в норме. Команда на месте.” Что за отписки?

Иду к командному пункту, чтобы убедиться в своей правоте. С каждым шагом тревога нарастает: здесь что-то не так. Подойдя к рубке, я наконец понимаю — слишком чисто. Слишком светло. Где мусор, от которого у меня сжимались кулаки? Где провода, мигающие лампы?

Дверь в рубку плотно закрыта, но почему-то я знаю, что за ней…

Капитан добродушно кивает мне:

— Опять на ногах? Неугомонный! Как самочувствие? Если честно, выглядишь паршиво.

Пока обмениваемся дежурными фразами, я украдкой смотрю на панели — всё спокойно. Гирлянда зелёная! Чувство вины потихоньку отступает.

Меня отправляют в медку. Капитан бурчит за спиной: “Пустой коллаж”. Где только нахватался молодежных словечек? Ведь полгода на Земле не был.

С трудом добираюсь до кушетки. В медке уже прибрано, но я не особенно вглядываюсь. Автоврач впрыскивает в катетер желтоватую жидкость — и воздух наполняется ароматом тыквенного латте…

***

Какое счастье проснуться выспавшимся! Не потому, что “надо”, а потому, что батарея заряжена. Но эйфория держится недолго: стоит мозгу подгрузить воспоминания — и накатывает страх. Новый день требует авторизации: “кто я?”, “какова цель пробуждения?” И если ответ на первый вопрос понятен: я – чудак, добровольно променявший голубое небо на черное, то цель пробуждения зависит от выбранной реальности.

Вслед за воспоминаниями организм подтягивает ощущения: рука ноет от пореза. Пустяк – до свадьбы заживет, тем более дата еще не назначена.

Бодрым шагом прихожу на пост, удобно располагаюсь перед мониторами. С удовлетворением отмечаю, что мои усилия не проходят даром – гирлянда постепенно зеленеет. Эх, был бы хоть один помощник, дело бы пошло быстрее, а то все самому. Накидываю план. Во-первых, приборка в дальнем отсеке – а то после аварии в него не протиснуться. Во-вторых, попробовать связаться с Землей, а то, может,  (злая шутка космонавтов) уже и возвращаться некуда. В-третьих, освободить рефрижератор от трупов. В-четвертых…

Просыпаюсь в поту… Что это было???

Жар прошел, футболка мокрая насквозь – это радует, но что за странный шум? Решаю отправиться к командному пункту, но дверь в медке заклинило. В узкую щель видны  горы мусора и мерцающий свет. Со второй попытки дверь поддалась, хоть и съехала с желоба.

В рубке никого. Проверяю показатели: датчики пляшут, словно музыкальный эквалайзер. Даже наш неординарный капитан не мог покинуть пост, когда корабль так лихорадит.

— Вашу мать, вернитесь в рубку! — ору я, наплевав на правила.

Порез продолжает кровоточить, и я возвращаюсь в медку. К удивлению, двери легко скользят по направляющим. Внутри чисто. Замираю, боясь спугнуть лучшую из двух реальностей.

— Чего соскочил? — раздаётся за спиной голос Агаты. — Бледный, как кафель в морге. Иди ложись!

Она кладет ладонь на мой лоб и резюмирует:

— Вроде температура спала, но все равно отдыхай. И про маску не забудь!

— Я в рубку, туда и обратно.

Врач показательно вздыхает, но отпускает.

На посту двое: капитан и техник. Пялятся на экран, угрюмые и сосредоточенные, словно ребенку с алгеброй помогают.

— Вы где были? — без лишних моншер-сильвупле спрашиваю я. — На корабле ни хрена не работает, а в рубке никого.

Капитан молчит, вероятно, считает до десяти. Затем спокойно отвечает:

— Пока на корабле не работаешь лишь ты, но это временно. Кстати, как самочувствие?

Игнорирую вопрос и подхожу к пульту. Основные показатели в норме, гирлянда светится ровным зеленым светом. Нет слов, даже матерных!

— Лучше, — констатирую увиденное я и одновременно отвечаю на вопрос капитана.

— Ценный коллаж.

Пропускаю мимо ушей несуразный сленг, поспешно разворачиваюсь и почти бегом возвращаюсь в медку. Внутри тихо, спокойно. Лекарства аккуратно сложены в прозрачный шкаф – целый и невредимый. Красота! Так бы и лежал здесь, ни о чем не думая, если бы навязчивое желание знать: какая из двух реальностей настоящая. Эх, если бы была возможность выбрать… Я бы выбрал третью: где пахнет тыквенным латте, а в окне можно увидеть что-то кроме пустоты и звездной пыли…

***

— Капитаном должен быть я, а не этот… щегол! — с досадой сказал я, возбужденно вышагивая по кухне. – Ты бы видела, как он паясничал на экзамене! Любой форс-мажор, элементарное возгорание и новоиспеченный горе-капитан даже не вспомнит порядок действий при пожаре. Невозможно вспомнить то, что никогда не знал.

— Не злись, ему просто повезло. Пустил комиссии пыль в глаза, — успокаивала Алька, домывая последний бокал. — Следующий полет обязательно возглавишь ты.

Я не слушал и продолжал фантазировать:

— Этот пижон начнет импровизировать в своем стиле: топтать, плясать и махать мокрой футболкой. И получит… — злорадно улыбнулся я. — Правильно: короткое замыкание.

Алька молчит и мотает головой. Я видел, ей надоела моя болтовня, но уже не мог остановиться:

— А все почему? — распалялся я еще больше. — А потому что правило первое – сначала обесточь! Это не кроссы сдавать, это выучка и дисциплина.

— Вытри, пожалуйста, тарелки, — ласково попросила Алька.

Я долго шлифовал блюдо полотенцем, словно пытался стереть свое отражение. Алька демонстративно кашлянула, и я вернулся из мыслей в реальность.

— Хочешь, останусь? — спросил я, заглядывая ей в глаза. — Я правда не хочу лететь.

— Перестань, — вздохнула она. — Лишний коллаж.

Надо уже загуглить это слово.

Кухню слегка тряхнуло, и я машинально схватился за стол.

— Землетрясение, что ли? — пробормотал я.

Стены затрясло, посыпалась штукатурка, люстру закачало.

— Всего два года, — улыбнулась она и кашлянула. — Ты и не заметишь.

Она одним глотком допила кофе, встала и, будто не замечая, как раскачивается пол, подошла к раковине.

— Алька, ты что, не чувствуешь? — закричал я.

В ответ она зашлась кашлем.

По стене над окном поползла трещина. Стекло лопнуло и посыпалось на пол. Толкнуло снова, сильнее. Я упал.

Поднял глаза на хрипящую Альку. Из-под каштановой челки на меня смотрели переполненные болью и ужасом глаза Агаты.

.

Сознание возвращается рывком, будто меня втолкнули обратно в тело.

— Внимание, экипаж «Хроноса», — говорит динамик ровным, безличным голосом. — Обнаружены множественные нарушения целостности корпуса. Перехожу на аварийный протокол. Просьба занять ближайшие герметичные отсеки.

Свет мигает и гаснет. Через несколько секунд включается резервный генератор, и помещение тонет в красном аварийном свете.

Спрыгиваю с кушетки и бросаюсь к коммутатору.

— Капитан?..

Треск. Тишина.

— Олег, — глухой голос капитана едва прорывается через помехи. — Как ты мог?!

— Капитан? Что происходит?

Слышу сдавленный смех.

— Это из зависти, да? — удрученно говорит он. — Ты всегда чокнутый был. А я ведь за тебя поручился. Думал, ты перерос это подростковое соперничество.

Связь обрывается.

В груди расползается вязкое чувство вины. Почему? Он ведь не может всерьез винить меня в происходящем…

Оборачиваюсь и оглядываю разрушенную медку. Медленно, аккуратно, как будто резкие движения могут что-то усугубить, ставлю стол обратно. Поднимаю шкаф. Сметаю осколки в угол.

Порядок успокаивает.

Смотрю на датчик жизнеобеспечения: уровень кислорода мигает у нижней границы. Нахожу баллон, надеваю маску. Клапан шипит – у меня есть час. Может, чуть больше.

Автоматика загерметизировала дверь, но мне удается немного отодвинуть панель – как раз достаточно, чтобы протиснуться в щель.

Коридор залит красным светом. Корабль болтает, как на ухабистой дороге. Даже через маску чувствуется запах дыма и чего-то химического.

Желудок сводит судорогой, в горле поднимается горечь, шаг сбивается. Внутри что-то обрывается и замирает, будто мир внезапно стал слишком маленьким и пустым, а я — лишним в нём.

Дверь рубки закрыта. В маленьком окне – наполненное дымом помещение.

Я уже тянусь к панели, когда в стекле вдруг появляется лицо Агаты.

Она молотит ладонями по двери, беззвучно заходится в кашле. Взгляд затуманен ужасом.

— Агата!

Бросаюсь к двери, толкаю плечом, пинаю, бью кислородным баллоном.

Бесполезно.

Агата медленно оседает на пол. Успеваю увидеть ее глаза – в тот короткий миг, когда она понимает, что все кончено.

Стою и смотрю, пока не становится тяжело дышать.

Чувства вины больше нет. Вместо него — холодная, чужая пустота и понимание, что все так и должно быть.

Медленно отворачиваюсь и иду в медку – единственный островок порядка. Допиваю уцелевшие успокоительные, ложусь на кушетку. Закрываю глаза и стараюсь не замечать удары по кораблю. Я все бы отдал за чашку кофе, за тот тыквенный латте, который раньше не очень любил…

***

Запах кофе усиливается, звуки затихают. Тело становится совсем легким, я больше его не чувствую. Вокруг меня разговаривают люди. Если постараться, можно представить, что я все еще в том кафе…

— Анна Васильевна, какой прогресс?

— Чудес не обещаю, но некоторые фрагменты нейронов еще отвечают на импульсы. Мы просканировали свыше двухсот проекций, а это видеоряд почти на восемнадцать терабайт, не считая…

— Мне не нужны терабайты детских воспоминаний с примесью кошмарных снов. Я должен выяснить причину катастрофы. Наберется хотя бы десяток полезных записей с корабля?

— Виктор Андреевич, нейроны могут по-разному отвечать на импульсы: мы можем увидеть реальные воспоминания, а можем…

— Не нужно объяснять, что такое “коллаж”, я не первый год возглавляю комиссию. Лучший способ отличить вымысел от воспоминания – сопоставить коллажи всех членов экипажа.

— К сожалению, Олег – единственный, чей мозг еще пригоден для исследования. Остальные космонавты умерли раньше.

Сильное лабораторное эхо усиливает щелчки аппарата, замедляющего разложение плоти. Воздух, наполненный запахом кофе и нашатыря, замер, словно в осеннем лесу.

— В некоторых коллажах все очевидно, — робко начала Анна Васильевна. — Но вряд ли стоит воспринимать всерьез черное пятно, якобы просачивающееся сквозь обшивку корабля. Кое-какие эпизоды потребуют более глубокого анализа. Например, был ли на борту кислородный баллон определенного размера и цвета, мог ли он потерять герметичность и стать причиной пожара.

Запаха кофе больше нет. Только сухие звуки лаборатории и чужой голос. Возможно, я еще успею мысленно вернуться в то кафе перед тем, как аппарат отсоединят, и мир погаснет навсегда. Посмотреть в Алькины глаза напротив, такие живые, такие родные. И в этот раз я тоже возьму себе тыквенный латте.

Надеюсь, именно таким окажется последний фрагмент: кафе и Алька. Но боюсь, меня будут сканировать до тех пор, пока не увидят, как я, ведомый темной материей, поджигаю дальний отсек. Назло капитану.