Трещины мира

 

 

 

Я хочу рассказать тебе историю. Свою историю. Вернее, я хочу спросить у тебя совета, но без знания контекста вряд ли ты сможешь мне его дать.

 

Я родился в тот же год, когда случился разлом. Конечно, было бы символичнее, если бы я родился в тот самый день. Но нет. В день моего появления на свет разлому было уже почти полгода. Первый шок спал, и люди снова научились жить почти так же, как жили до. Да, ты правильно сосчитал: выходит, что мне сейчас тринадцать лет. Ты удивляешься, почему я пишу как взрослый? Потерпи, дальше всё станет понятно. Впрочем, я постараюсь, чтобы моя речь больше подходила возрасту.

Итак, когда я родился, люди уже привыкли жить в мире с разломами. По крайней мере, мне так рассказывают. Но в моих первых воспоминаниях всё действительно обстоит именно так. В народе ходило некое общепринятое объяснение, что такое «разлом». Это объяснение каждый раз сопровождалось уверением, что такое порой случается. Просто достаточно редко. Вот и с Землёй произошло в первый раз. Кто-то говорил, что разлом будет прогрессировать, что с ним надо что-то делать. Но, знаешь, когда ты каждый день, глядя в окно, краем глаза, почти не обращая внимания, замечаешь висящий в воздухе мираж — вроде размытого смазанного зеркала, каждый день ходишь мимо него, начинаешь узнавать людей, которые иногда появляются по ту сторону… Ну, как-то не чувствуется в этом всём опасность. Даже когда понимаешь, что где-то может висеть другое зеркало, и в нём некто далёкий, совсем не похожий на всех, кого ты знаешь, начинает узнавать тебя.

Тем более что никто от этих разломов не пострадал. Кстати, странно. Вот сейчас я пытаюсь вспомнить — и ведь ни разу я даже не слышал, чтобы кто-то попробовал… ну не знаю, потрогать, например, разлом. Конечно, ты их видел прямо перед собой. Но воспринимать их как что-то, что находится рядом, не получалось. Как если после планетария выходишь под настоящее звёздное небо: звёзды там такие же, как были недавно на потолке, но понятно, что до них не дотянуться, даже если принести очень высокую стремянку. Как будто всё, что в разломе видно — совсем не здесь. А сам разлом ‒ просто дырка от бублика, при том, что и бублика-то, по сути, нет. Кто же будет пытаться потрогать дырку?

 

Говорили, что разломы ‒ гравитационная аномалия. И я очень гордился, потому что уже знал слово “гравитация”. Летом по субботам у нас каждую неделю был традиционный выезд на дачу. Дед Веня заезжал сначала за тётей с двоюродным братом, потом за мной с бабушкой. И мы все ехали за город. Туда, где жил дед Боря. Его дом стоял рядом с рекой, и из города к нему вёл очень длинный и пологий спуск. И стоило нашей машине проехать пост ГАИ, дед Веня разгонял машину. А затем выключал двигатель. Он говорил, что бензин очень дорогой, а так машину везёт гравитация.

Я рассказал об этом деду Боре, и он сначала посмеялся, а затем начал нам с двоюродным братом объяснять про гравитацию. Выяснилось, что брат гравитацию не любит. Он однажды упал с черешни и после этого старался больше не лазать по деревьям. А я гравитацию любил. В основном потому, что это было поперёк брату.

Может быть поэтому, когда я где-то услышал, что разломы связаны со сложным, но уже знакомым словом, я радостно побежал рассказывать об этом деду Боре и последующую лекцию слушал уже без брата. Должен признать, понял я тогда мало. Про то, что всё на свете — я, бабушка, наш дом, да и вся планета ‒ это на самом деле скрученные пространство и время. И там, где времени много, оно еле движется, как вода в болоте. И что время трёхмерное, так же как пространство. Хотя нет, не так же. У времени каждое направление работает по-своему. Как в рыболовной сетке, где есть основные ячейки, а в них уже мелкие ниточки. И если времени слишком много, то эти ниточки могут вылезти наружу, и в них видно, как бы всё пошло немного по-другому. Просто шанс, что всё пойдёт так, как видно в разломах, был очень маленький. Поэтому и потрогать их никак не получится. Их как бы и нет ни для чего, кроме света. Потом дед Боря мне ещё рассказывал про свет, про звук, про волны вероятностей. Но когда началось про волны, я спросил его про речку, и мы пошли делать кораблик, у которого сзади резинка крутит деревяшку и он сам плывёт.

 

А потом оказалось, что дед Боря ошибался, говоря, что разломов почти что нет. А те, кто говорил, что они могут быть опасны, оказались правы. От них начала трескаться земля. Наверное, слово “земля” тут надо написать с большой буквы, но тогда это ещё было непонятно. Да, я знаю, что это только-только начало происходить, и никакого “потом” пока ещё нет. Это, наверное, для тебя очень странно, когда ты думаешь со своей точки зрения. Мне тоже тогда было странно. Почему что-то уникальное случилось именно со мной? Ведь вероятность этого ничтожна. Как и возможность того, что частица осуществит квантовое туннелирование. Это мне тоже рассказал дед Боря. Мол, это когда частички проходят через стену. Хотя там что-то ещё было про то, что стена энергетическая. Это невозможно, но иногда случается. Так и с событиями жизни. Одно дело, когда у тебя есть только ты, один из миллиардов людей, и именно с тобой происходит что-то удивительное. И другое, когда у тебя есть все миллиарды. Тут уже не приходится удивляться, что с одним из них что-то случилось. Всегда бывает первый. В этот раз первым стал я.

Так получилось, что первая трещина под разломом появилась именно рядом с нашей дачей. Мы проезжали мимо этого разлома каждую субботу. Видимо, он висел в верхнем углу комнаты какого-то дома в Азии. По крайней мере, люди там были с раскосыми глазами. А когда подходили ближе к разлому, их лица искажались, как будто я смотрел на них сквозь очень толстую линзу. Или через круглый аквариум. Этот разлом шёл вдоль дороги, но казалось, что все эти картинки расположены далеко в небе. Дед Боря мне как-то говорил, что все самые удивительные вещи в мире либо не выглядят никак, либо выглядят как обычно. Наверное, тоже ошибался. По крайней мере вот такого, чтобы что-то было и далеко, и одновременно рядом, я, кроме как в разломах, нигде не видел. Хотя дед Боря говорил, что это вроде как радуга. Она кажется нам огромной, на полнеба. Но на самом деле она есть только у нас в глазах. И совсем маленькая.

В общем, мы с Петькой и Вовкой с соседних дач часто ходили играть к этому разлому. Взрослые там обычно не появлялись. Даже когда по дороге рядом ехали, старались в ту сторону не смотреть. Хотя те, кого там показывали, были вполне нормальные. Только когда близко подходили, их головы размывало как одну большую улыбку из кожи и чёрных волос. Но мне и на это смотреть было интересно. А вот взрослым этот разлом не нравился. Они и нам туда ходить запрещали. Но мы всё равно ходили. И не для того, чтобы посмотреть на этих китайцев, или кто там они были. У них редко происходило что-то интересное. Просто это было наше личное место. Так что мы первые увидели, что под разломом в земле трещина. И это было очень странно. Даже не потому, что бесплотная картинка стала причиной чего-то реального в этом мире. А потому, что она отметила, где на самом деле висит разлом. И он сразу стал не где-то далеко, а вот тут. Как будто ты смотришь по телевизору про природу и не замечаешь, что смотришь в экран. А потом или мама тебя позовёт, или просто нога затечёт, ты отвлекаешься — и всё меняется. Только что ты сам парил над какими-нибудь там красивыми южными водопадами, а вот уже сидишь в холодной квартире, за окном серое небо, а красивая картинка скукоживается до простого телевизора. В общем, очень странно было понимать, где именно находится разлом. И неприятно, чего уж там. Петька с Вовкой сразу заспорили, что будет, если ткнуть в него палкой. А я рассказал про слова деда Бори. Что разлома как бы и нет на самом деле. Они оба сказали, что я вру. Я сказал, что они просто боятся, а они — что я сам боюсь. Потом ещё немного поспорили. Вот так и получилось, что я сказал, что сейчас прыгну через трещину.

Прыгать, конечно, не хотелось. Но не потому что страшно. Дед Боря же говорил, что ничего не произойдёт, что всё будет как обычно. Как будто разлома и нет на самом деле. Тем более, что его и правда нет. Просто он же говорил, даже кричал, чтобы я стоял на месте. В смысле, как раз когда мы доспорили, я увидел, что дед Боря бежит к нам, размахивает руками и кричит, чтобы мы отошли от разлома. Он обычно почти ни о чём и никогда не волновался. И я подумал, что если уж он обеспокоился, то нас точно больше сюда не пустят. И тогда Петька с Вовкой подумают, что я специально промедлил, чтобы мне прыгнуть не дали. Подумают, что я струсил. И у меня уже не будет возможности им всё доказать как есть. И я прыгнул.

Дед Боря добежал до нас, взял меня за ухо и отвёл всех домой. Но как ни странно, больше нас не ругали. А на следующий день все слушали радио. Оказалось, что ночью трещины под разломами стали появляться по всему миру. Где-то к ним ставили солдат с автоматами, чтобы они людей близко не подпускали. Где-то просто говорили людям, чтоб не подходили близко. Но дед Веня сказал, что это всё равно не поможет. Что разломы только с одной стороны видны. Как с китайцами этими нашими. Они ж явно не знали, что мы за их кухней подглядываем. Так что любой человек может в любой момент вляпаться в разлом и не заметить этого. А дед Боря сказал, что раз теперь есть влияние на мир с одной стороны, то и второй их конец станет виден. А бабушка сказала, чтоб они оба замолчали и чтобы все шли есть окрошку. И что ещё не хватало нервы теперь себе портить.

Впрочем, оказалось, что есть отчего портить себе нервы. Трещины начали углубляться. Земля раскалывалась. Не быстро, но по телевизору говорили, что ещё лет пятьдесят — и планета распадётся на куски. Тогда-то разломы и стали называть исключительно разломами. Да, я знаю, ты ничего такого ещё не слышал, и слово для этого явления тоже используешь другое. Этого всего просто ещё не случилось. Слушай дальше.

Пятьдесят лет ‒ это много. И люди опять привыкли к разломам. Причём особым образом привыкли. Видимо, всегда понимали, что однажды разломы могут привести к беде. И когда всё-таки узнали, что так оно и есть, отнеслись к этому как-то очень спокойно. Мол, ну я же говорил. Большинство понимали, что всё равно не проживут ещё пятьдесят лет. А те, кто помоложе, были полны детского оптимизма. По телевизору, конечно, говорили о каких-то мерах, обычно решительных, которые принимают в правительстве. Но на мою жизнь это не очень влияло. И взрослые, видимо, не очень верили телевизору. Кто-то смеялся, кто-то морщился, кто-то просто переключал канал. Мне особенно нравилось, когда переключали на мультики.

Впрочем, что-то всё-таки поменялось. Пожалуй, меня расстроило, что с тех пор мы не ездили на дачу. Но в мальчишеской жизни много и других забав. Каждое лето я продолжал летать к бабушке с дедом. И из самолёта видел, что земля, которая раньше походила на лоскутное одеяло, теперь была как будто покрыта паутинкой. Тут и там появлялись трещины. В земле ‒ это было привычно. Но потом они начали появляться в воде и в воздухе. И вот это видеть уже было очень странно. Казалось, ты точно знаешь, что трещина есть, но не видишь её. Как будто пролома просто не видно с той точки, где ты стоишь. Но ты понимаешь, что там должно быть что-то ещё. Какое-то ещё расстояние. От этого не было страшно. Но внутри как будто начинал шевелиться какой-то комок. Как бывает, когда сильно раскачаешься на качелях и, долетев до верхней точки, начинаешь падать вниз.

Я рос, и когда пришла пора выбирать институт, решил, что должен как-то помочь человечеству. Как-то справиться с разломами. Тогда многие так решили. Но большинство верили, что надо просто перебраться на другую планету. На Марс. Кто-то верил, что ничего страшного не происходит. Такие входили внутрь разломов. И их никто больше не видел. Но так мало кто делал. А вот космонавтов было много. И космонавток. Они все готовились отыскать для человечества новый дом. Одной из космонавток была и моя Женя. Мы познакомились на юношеской конференции. Я назвал космонавтов мигрирующими обезьянами, которые перед цунами пытаются забраться на ветку повыше. Она вступилась за своих и назвала меня Маниловым от науки. Мы не очень долго фехтовали колкими фразами. Поддёвки сменились комплиментами уже к обеду, который мы провели вместе. Но впереди у меня было ещё долгое ухаживание. Мою космонавтку пришлось завоёвывать, как новую землю.

Впрочем, я продолжал верить, что будущее за квантовой механикой. Что только разобравшись с природой разломов, мы сможем отвоевать свою планету. Или хотя бы пережить этот “ледниковый период двадцатого века”, как его иногда называли в газетах.

 

Когда я начал работать над диссертацией, про разломы знали уже довольно много. То, что разломы имеют физико-психологическую природу, поняли очень быстро. Кто-то посчитал их распределение и показал, что они тянутся к скоплениям людей. Сразу предположили, что это проявление пресловутого эффекта наблюдателя. Вокруг нас множество частиц, обладающих волновой функцией, и каждая из них находится во всех своих возможных состояниях одновременно. То, что мы воспринимаем как реальность — это просто способ, которым наш разум обрезает почти все возможные состояния этих частиц. Воспринимает узкий диапазон, игнорируя всё прочее. Почти так же, как частицы, оказавшиеся способными к квантовому туннелированию, вдруг обрезают часть своих возможностей и оказываются в новом месте. Так и тут: люди вдруг почему-то неосознанно решали заметить фотоны, запутанные с парами, находящимися где-то далеко. Фотоны, которые могли оказаться в месте разлома только с очень малой вероятностью. Но когда их замечали — волновая функция коллапсировала, и появлялась голограмма. А потом, если явление было устойчивым достаточно долгое время, за фотонами подтягивались и частицы, обладающие массой. Вернее, гипотетические частицы. Тёмная материя, распирающая пространство. Тогда-то уже появлялись и трещины.

Теория была красивая, стройная, но вот придумать эксперимент, чтобы её фальсифицировать, очень долго не получалось. И первым получилось именно у меня. Однажды я случайно увидел по телевизору новости из вьетнамского городка и узнал статую, которую видел в разломе рядом с дачей, в окне у моих “китайцев”. Женька предложила поставить у них на кухне фотонный двигатель. У них как раз спешно тестировали разные способы быстро летать в космосе. Тестировали в основном неудачно, но дорогие устройства появлялись прямо-таки в промышленных масштабах. И, хоть это было непросто, но их можно было получить для эксперимента.

Я выбил себе командировку. Познакомился с семьёй Нгуен. К моему удивлению, когда они узнали, что я ещё пацаном подглядывал за ними, они не разозлились, а посчитали меня чуть ли не членом семьи. Может, это от того, что люди уже привыкли к мысли, что за тобой всегда, в любой момент может кто-то наблюдать. Но в любом случае, это было очень здорово, потому что иначе я не представляю, как бы убедил их согласиться поставить ракетный двигатель в их доме. А после ещё и включить.

 

Получилось у меня не с первого раза. Хорошо, что вьетнамское правительство потом выделило им новый дом. Но в какой-то момент эксперимент прошёл успешно. Меня показали по телевизору, я дал интервью газетам, кажется, из всех стран мира. И после этого организовывать следующие эксперименты стало гораздо проще. Спустя три года сквозь разлом прошёл зонд. И он собирал данные в момент перехода. Хотя, судя, по записям, для него прошёл совсем не один момент. Мой научрук предположил, что в разломе время становится одним из пространственных изменений. И все те километры, которые зонд для нас преодолел за мгновение, по его личной хронологии он честно проехал своим ходом.

Ладно, думаю, здесь с физикой стало уже сложновато. Поэтому просто скажу, что у меня всё получилось. Разломы, оказалось, можно использовать в качестве тоннелей. Причём не только в пределах Земли. Они могли быть кротовыми норами, ведущими к новым планетам. И по ним можно отправлять даже людей. Тогда оказалось, что идея с пространственным временем не лишена основания. Мне сложно тебе объяснить, каково это одну секунду ехать куда-то целую вечность. Но ближе к концу рассказа я попробую.

 

Дед Боря рассказывал мне про ограниченную бесконечность. Мол, если считать, что кубик состоит из положенных один на другой квадратиков с практически нулевой толщиной, то количество этих квадратиков окажется почти бесконечным. Но при этом размеры у кубика совершенно определённые. Видимо, по каким-то таким квадратикам мы и ездили внутри разломов. Вернее плавали. Оказалось, что за разломом можно использовать корабли.

 

Не сразу, но среди новых планет мы нашли несколько подходящих для того, чтобы стать людям новым домом, когда Земля окончательно развалится. Смущало то, что создавать разломы сами мы так и не научились, и после распада Земли новые планеты, скорее всего, окажутся изолированы друг от друга. Впрочем, ты это всё сам увидишь через несколько лет. Ладно, через несколько десятков лет.

 

Но это смущало не всех. Космонавты, которые, казалось бы, стали не нужны, когда выяснилось, что мы можем достичь дальних планет без кораблей, рвались к новым рубежам. Они начали строить нам колонии в далёких мирах. К тому времени Женя уже стала моей Женей. И мы поженились по ту сторону разлома. На Прогрессе 5.

 

Прогресс 5 был новой, совершенно дикой планетой. Чтобы обжить его, требовался простой упорный труд, а не вдохновенные прозрения. У нас с Женей появились дети. За ними и внуки. На Прогрессе выросли города. А первому поколению колонистов выдали земельные участки. И вот в какой-то из дней я увидел, как мой младший крутится рядом с висящим в воздухе маревом. Я даже не сразу понял, что это. А когда понял, кинулся к нему со всех ног. Но старые ноги были уже не те. Он прыгнул в разлом.

Моя нога коснулась земли на той стороне. Дед Боря наконец добежал и обнял меня. Целая жизнь медленно оседала в детской памяти. Я понимал, что с того момента, как я на спор прыгнул в разлом, не прошло и секунды. Но я помнил и всё, что произошло дальше. Помнил, как после прыжка дед Боря надрал мне уши. И тут же ощутил в ухе острую боль. Дед тащил меня домой. Я и чувствовал и помнил это. Помнил, что услышу по радио. Исполнилось всё в точности. А ещё я помнил, что всю свою, кажется, не случившуюся жизнь я прожил практически идеально. Словно бы мне постоянно кто-то подсказывал лучший вариант из всех возможных. У меня правда была очень хорошая жизнь. Но она уже была.

И вот на четырнадцатом году жизни я готов завершить свой шестидесятипятилетний путь. И мне надо сделать выбор. На одной чаше весов ‒ счастливая долгая жизнь и спасение человечества. Достаточно просто повторить ещё раз всем собой всё то, что я помню.

 

А на другой… На другой ‒ просто что-то новое. Помню, вчера, пятьдесят лет назад, дед Боря объяснял мне про кванты. Про то, что наблюдая за ними, мы вызываем коллапс их состояния. И из множества возможностей остаётся лишь одна. Быть может, лучшая из возможных. Почему-то же наш разум выбрал именно её. Но расплатой за единственное и, возможно, лучшее становится всё остальное. Я помню, как люди в самом начале входили в разломы. Помню, что они после этого не возвращались. Что если прыгнуть снова и прожить жизнь иначе? Или нет смысла входить, потому что я так и не вышел?

 

И вот теперь я попрошу у тебя совет. Что мне делать? Впрочем, я не очень рассчитываю, что ты сможешь ответить. Думаю, ты уже понял, кто я. Сейчас я попробую закинуть письмо с этой историей в разлом. И почему-то надеюсь, что оно дойдёт до тебя, моя копия из другой жизни. Но я не уверен ни в том, что письмо сможет пройти на ту сторону, ни тем более в том, что оно попадётся именно тебе. И уж тем более я не уверен, что ты сможешь прислать свой ответ именно мне. Но я всё равно буду ждать и надеяться.