Хранитель скорости

— Клянусь памятью всех Хранителей Скорости говорить правду и только правду. Клянусь излагать больше чем факты — раскрывать без утайки все свои чувства и намерения.

 

Я шептал эту формулу бесчисленное число раз до того, как стал Хранителем, и буду проговаривать, наверное, в свои последние минуты. Но в этом кресле произносил ее в сороковой, и последний раз.

 

— Спасибо, Дан, приступим к исповеди.

 

Дверь стала матовой, свет мягче, а кресло было больше похоже на пульт управления из-за многочисленных датчиков и индикаторов.

— Итак, Дан, я вижу, что ты волнуешься. Ты не уверен в своем решении?

— Еще вчера я был уверен.

— Давай помогу разобраться. Вспомни, пожалуйста, День тишины, всё, что ты узнал и что тебя взволновало. Я сейчас покажу на экране, что ты чувствуешь.

— Спасибо, Архив. И за запах лаванды особенно, я его люблю.

 

***

 

Я готовлюсь к этому дню весь год. Чтобы назвать лишь одно число — скорость, с которой корабль будет лететь дальше. Сейчас это 0,07 скорости света. Я менял эту скорость только один раз за сорок лет. Дело не в проложенной траектории или возможностях техники, дело в людях.

 

Раз в год корабль накрывает тишина. Мы останавливаем все развлечения и новости и стараемся осознать, как изменилась жизнь за год и что мы считаем важным сегодня. За сутки до того, как я назову новую скорость, каждый округ готовит свой «Взгляд». Мои ученики читают эти листы. У них нет задачи свести это к процентам — все, что можно измерить, мы и так знаем. Они ищут то, что может изменить нашу картину мира. А я в этот день встречаюсь с одним случайным человеком из каждого округа. Мне мало цифр, мне нужны лица людей и чувства.

 

***

 

— Здравствуйте, Хельга!

 

Медсестра была бескрайней, благодаря пониженной гравитации, и сильной, несмотря на то что была заметно старше меня. Она перегораживала дверь так, что даже самый щуплый пациент не имел ни единого шанса просочиться в кабинет. На фоне  вздымающегося на стене океана Хельга казалась еще смуглее, улыбчивее и кудрявее, чем обычно.

 

— Привет, привет, Дан, как я рада тебя видеть! Ты бы заходил ко мне почаще. Хороший массаж помогает думать.

— Спасибо, Хельга. После вашего массажа я забываю, как меня зовут, не то что о решении. Как у вас тут жизнь, что за год поменялось?

— Все хорошо, родной. Когда три года назад ты понизил скорость, мне сразу показалось, что дети стали энергичней. Но сейчас я могу тебя обрадовать фактами — аномалии в развитии детей почти исчезли. Раньше было три-четыре случая из десяти, а сейчас втрое меньше. Так что спасибо тебе от меня и матерей!

 

Я улыбнулся, хотя внутри все похолодело. Сколько лет мы сохраняли верность скорости, заданной Первым Хранителем, и сколько детей могли быть здоровы!

В голове всплыл голос Архива со старой исповедью:

 

«(Хранитель Никита IV, Воскобойников)

День решения всё ближе, а мои мысли — как поле после бомбежки. Я не знаю, почему меня выбрали в Хранители. Не могу, не понимаю, как выбрать, какие судьбы важнее.

Каждое ускорение корабля — это смерть: поломки, болезни, нервные срывы.

Каждое замедление — это тоже смерть. Поколения, которые родились и умрут в железной коробке.

Как принять решение? Надеюсь, в День Тишины пойму.»

 

Хельга похлопала меня на прощание по плечу и я сдержанно улыбнулся в ответ.

 

Следующим был парнишка лет пяти — возраста, когда нет ничего важнее вопросов:

 

— Здравствуй, Володя! — Невысокий, пшеничные волосы. Одет почему-то в синий комбинезон, как одеваются пилоты и Хранители, только пошитый по его росту.

— Привет, Дан! Я про тебя знаю. Ты часто бываешь на вахте. Расскажешь мне про корабль? Он очень большой?

— Конечно. Нас сейчас двадцать тысяч человек, а корабль может вместить сто тысяч, целый город.

— Это много, да?

— Много. Хотя на Земле осталось гораздо больше. По крайней мере на момент отлета — сейчас, наверное, в живых лишь мы.

— А куда мы летим? Нас там ждут?

— Мы летим на планету, где нам будет хорошо. Когда мы стартовали, Земля запустила на эту планету много роботов, мы их называем автоматическими зондами и лабораториями. Они летят быстро-быстро, будут там раньше нас и подготовят для нас планету.

— А почему мы так быстро не можем лететь?

— Понимаешь, людям вредна большая скорость, и кораблю. Они от этого болеют. А роботу это не так страшно. Даже если не все долетят, те, что долетели, смогут изготовить новых. С людьми так не получится.

— Здорово!

 

Вопросы у Володи кончились, пришло мое время спрашивать.

— Скажи, Володя, как тебе живется на корабле? Что нравится, чего не хватает?

— А ты мне подаришь то, чего не хватает? — Он хитро улыбнулся.

— Нет, но я могу приблизить время, когда тебе будет совсем хорошо.

— Мне хорошо, когда мама не грустит. А она все время смотрит фильмы про Землю. Но я знаю, что она не может попасть на Землю. Только я могу. Но тогда маме придется так много работать, что некогда будет смотреть фильмы. И все мы можем болеть.

— Откуда ты это знаешь?

— Папа рассказывал.

— А кто твой папа?

— Он, как и ты, работал в службе Хранителей скорости. Только помощником. Но потом погиб. Я иногда шучу, что лучше бы папа был хранителем папы, но мама почему-то не смеется.

 

Я вспомнил его отца — и мне стало стыдно за вопросы:

— Знаешь, шутка хорошая, но мне тоже не смешно. Ладно, Володя, спасибо тебе. Пойду уже.

— Ты заходи. Я знаю много игр.

— Лады.

 

Когда раз за разом принимаешь решение, кому суждено побродить по настоящей планете, а кому нет... Вначале ищешь правду, ждешь сияния истины, которая всех обрадует. Потом хочешь не сойти с ума, понимая, что правды нет и ищешь решения, где меньше лжи. И лишь постепенно осознаешь, что решение может быть любым, правдой и ложью мы делаем свой выбор сами. И суть не в том, какое эпохальное решение примет очередной «великий человек», а в том, удаётся ли нам оставаться людьми.

 

«(Хранитель Алексей I, Леднев)

Это был сложный разговор с Советом Капитанов. Все, как попугаи, твердили:

— Нельзя, нельзя ускоряться! Энергия столкновения с микрометеоритами растет как квадрат скорости. Ядерные движки излучают сильнее, и от этой радиации защита уже не спасает. Растет расход топлива, а значит, надо где-то пожертвовать массой — выкинуть запасы или отсек целиком. И главное, что случится с людьми! Корабль будет жить десятки лет в режиме аврала!

— Да, люди будут жить в напряжении, каждый день что-то будет ломаться и чиниться. Будут чаще болеть, ссориться и умирать. И что? Это нормальная плата за результат. Вы называете это годами рабства у корабля, чтобы кто-то другой спустя триста лет долетел. Люди, мол, хотят жить здесь и сейчас. Чушь! Никого не волнует будущее человечества. И если будут шансы 10% долететь при нашей жизни к свободе и 90% умереть, многие предпочтут это долгому прозябанию в корабле. Старый штурман твердит, что «дети — наше будущее», а у нас своего будущего разве нет?

Я взял на себя ответственность и увеличил скорость втрое. Пришлось чем-то пожертвовать. Да, за эти годы умерло на несколько сот человек больше, есть те, кто стали инвалидами. Но это стоило того! Если бы не сбой в двигателе, мы долетели бы при нашей жизни. Я был прав. Я единственный Хранитель здравого смысла на этом корабле.»

 

Следующая встреча была вне плана. Я встретил отца Жанны в длинном коридоре между отсеками. Мы с ним давние приятели. Для его дочери я стал то ли другом, то ли наставником. Разница в возрасте не мешала — с ней я говорил о важном и сложном, как с равной.

 

В этом коридоре разрешалось писать на стенах. Но он был таким унылым, что даже отчаянные любители граффити его избегали. В тусклом свете ламп опрятный седой мужчина с поникшими плечами казался еще печальней. Почему-то он без очков. А, вот они, в кармане. Мы стояли плечом к плечу, глядя на стену, на которой ничего не было, будто она была отвергнута всеми, и молчали. Мы оба знали всё, и спрашивать было не о чем. Молчать стало невыносимо:

— Ну как она? Консилиум сказал что-то новое?

— Жить будет. Если ускоримся, есть шанс, что в планетной лаборатории помогут и она будет ходить. Чем дольше на корабле, тем больше шансы, что она навсегда будет привязана к коляске. Я не давлю на тебя. Я понимаю. Но если есть хоть малейшая возможность ускориться, если я хоть как-то могу повлиять на это, давай уже побыстрее, Дан. Пожалуйста. Я готов хоть сам толкать корабль в корму с утра до вечера, если бы это могло помочь. Но помочь может только твое решение.

 

Я молчал, мне было бы сложно найти сейчас слова. Было слышно только учащенное дыхание приятеля. Он никогда никого ни о чем не просил, и эти простые фразы тяжело ему дались.

— Заходи к нам почаще, Жанне сейчас нужна поддержка.

— Хорошо, Миша, я завтра зайду.

 

«(Хранитель Петр II, Крестовский)

Мы дети войны. Мы сыны истерзанной планеты. Можем ли мы построить здоровое общество? Мы, кто выстроили на Земле то, что искалечило миллиарды? Почему это не повторится на новой планете? Нет, 40 лет в пустыне мало. Ведь рожденные в свободе воспитаны рабами. Воспитанный рабами станет лишь рабом без цепей. Как разорвать дурную причинность? И сохранить счастье родительства? Вопросы без ответов».

 

Я долго беседовал в День тишины. Десятки лиц, судеб, характеров. Готовность к изменениям и покорность. Радость и уныние. Похоже на другие Дни. Но то, что я встретил на излете дня, поразило даже меня.

 

Это был инспектор Виктор. Он контролировал простые работы на корабле по регламенту, который уже никто не помнил. Таких не вспоминают, даже когда происходит авария. Аккуратно выглаженная рубашка и выглядывающий из кармана Parker, в котором давно закончились чернила.

— Дан, все знают, что нам осталось лететь лет 30-40. А если ты ускоришь, то может и двадцать.

— Откуда такая информация?

— Брось, все это знают. Я слышал, как пилоты это обсуждали. Значит, уже наши дети, а может и мы будем жить на планете.

— В чем же вопрос, Виктор?

— Вопрос? У меня нет вопросов. У меня есть план. И предложение. Планету, как только приземлимся, все начнут делить на части. Кто больше застолбит в первое время, тот и станет главным. Я собрал коалицию — уже несколько сотен человек готовы искать лаборатории и занимать важные точки планеты по моему сигналу. Действовать вместе. Но тех, кто не присоединился, пока многовато. Их надо застать врасплох. Если ты ускоришь корабль, но знать об этом буду только я, подготовится лишь наша коалиция, и мы всех опередим. Я умею быть благодарным. Идет?

 

Сердце стучало так, будто я планировал не говорить с ним, а врезать ему. Может, так оно и было, но я зачем-то сдержался:

— Нет. Не идет. Пока на корабле хоть у кого-то есть такие мысли,  я готов полностью остановить корабль, лишь бы не запачкать чистую планету, наш будущий дом.

 

Виктор придвинулся ко мне вплотную и хмыкнул.

— Ну тогда... Ничего! Слышишь — ничего тебе не достанется!

 

Я молча развернулся и ушел. В голове стучала памятная запись из Архива:

 

«(Хранитель Иван I, Чернов)

Сегодня я предложил Совету Капитанов сменить планету, на которую мы летим. Я приложил список конфликтов, которые случились за год. Страхов и ненависти, которыми нашпигован корабль. Мы слишком пропитаны тем, что было на Земле и не готовы строить новое общество. С меня взяли слово хранить это в тайне, доверив только исповеди Архива».

 

***

 

— Что тебя выбило из колеи, Дан? Просьба отца Жанны или встреча с Виктором?

— Все сразу, Архив. Я понял, что нет и не может быть такого решения, которое устроит всех. Только сейчас я осознал, почему нельзя сделать выбор скорости доверить программе. Она сделает это наилучшим образом, но наилучшим для кого? Это должны решить только мы сами.

— Все верно, Дан. Я подобрал тебе исповеди Хранителей, которые размышляли об этом же и выслал на планшет. Возможно, они тебе помогут.

— Так как же мне поступить? Чьи судьбы важнее?

— Я не вправе тебе советовать. Обычно тебе помогала прогулка там, где можно подумать одному. Насколько знаю, это библиотека и зимний сад.

— Спасибо, Архив, я вернусь.

 

***

 

Я люблю не центральную библиотеку, а небольшую у капитанского мостика. Там отделка под старину с запахом дерева, но главное, прямо из библиотеки арка ведет в небольшой зимний сад. Самый настоящий. Тут круглый год цветет сирень, напоминая мне духи «En passant», которыми так дорожит мама. Сюда долго добираться из большинства мест корабля, поэтому часто удается побыть одному.

 

И сейчас я, побродив у книг на втором этаже, стоял, опираясь на перила балкона. В дверь негромко постучали.

— Хранитель скорости, вы здесь?

— Да, входите.

— Меня зовут Аркадий, я инженер-аналитик. Принес для визирования расчет о вариантах изменения скорости. Ознакомьтесь и подпишите, пожалуйста, я приложу к завтрашнему решению.

 

Молодой, подтянутый, собранный. Материалы в папке аккуратно сложены.

— Игнат Петрович проверил?

— Да, вот здесь он подписался на обратной стороне.

 

Во рту стало кисло при взгляде на таблицу. Ненавижу. Пока разговариваешь о скорости и корабле в общем, решений видишь много. Таблица же обнажает, как каждый километр в секунду превращается в чьи-то страдания или смерть:

– «...если скорость увеличить на столько-то, через 80 лет придется отказаться от третьего медблока и складов дальнего кольца. И список из четырех фамилий, кто будет обречен на смерть через год, потому что тонны редких лекарств нужно выбросить для снижения массы корабля»

– «...если скорость уменьшить настолько-то, дозы питания всем надо снизить так-то»

 

Многие «решения» не новые, я знаю их наизусть. Но все равно читать тошно.

— Аркадий, а вы что думаете?

 

Аркадий пожимает плечами:

— Моя задача — точность расчетов и варианты решений, у меня нет права влиять на ваш выбор.

— А если бы могли влиять?

— Дан, я инженер, и мне легче придумать, как переделать один корабль на три или четыре, и пусть каждый летит с той скорость, какой хочет, чем убеждать людей, что выбор должен быть общим.

 

А ведь он увидел, что мы не умеем договариваться. А значит, разделением на корабли это не решить — на планете все равно взаимодействовать.

— Вы очень точно подметили — нам надо учиться договариваться. Но в чем я с вами не согласен, что надо разделяться. Изоляция ведет к деградации. Чем дольше мы вместе, тем выше шансы остаться людьми.

 

Инженер, помолчав, спросил:

— А почему была выбрана именно такая скорость?

 

Я процитировал по памяти, невольно подражая интонациям исповеди из Архива:

 

— «(Хранитель Александр  I, Турчин)

Мы не знали, какой должна была быть скорость. Не было никакого оптимума. У нас были неточные и неполные технические расчеты. У нас были страхи — мы бежали от катастрофы. И у нас была надежда — мы хотели, чтобы наши внуки или правнуки как можно скорее увидели новый мир.»

— То есть случайно?!

— Нет, расчеты же были. Просто не точное число, а диапазон возможного, внутри которого выбрали интуитивно. А когда скорость была задана и появилось понимание, сколько поколений мы проведем на корабле, люди приспособились. Они подстроили свои планы, и даже свою этику, которая на корабле пусть немного, но отличается от земной. То есть не только мы влияем на скорость, но и скорость влияет на нас.

 

Аркадий постоял какое-то время, потом задумчиво закрыл папку, кивнул, и вышел. Я остался один. Сирень пахла так же, как в детстве. Я понял, что решение было принято давно — просто я боялся его назвать.

 

И тут я остро почувствовал, что не хочу откладывать визит к Жанне до завтра. Неважно, что там наговорил консилиум, я нужен ей сейчас.

Я впервые за сорок лет не смотрел на часы, когда она говорила о будущем — общем будущем корабля и людей, не разделяя свою и их судьбу. Жанна говорила, глядя не на меня, а в иллюминатор — куда-то туда, где была планета, которую она, скорее всего, не увидит. Я слушал и понимал, что ей уже не нужен наставник, она многое понимает и знает лучше меня. Затем она посмотрела мне в глаза:

— Знаешь, Дан, я не боюсь коляски. Единственный страшный сон у меня, что мы забудем, зачем мы летели, что мы не сможем измениться.

 

***

 

— Итак, Дан, я вижу, что вы готовы озвучить решение.

— Да, Архив, я его принял.

 

Я назвал число. Архив, как будто замешкался на секунду, и повторил его:

— Подтвердите, что решение зафиксировано верно.

— Подтверждаю.

— Теперь назовите имя вашего преемника на Вахте Хранителя Скорости. Ему должно быть от двадцати до тридцати лет.

— Жанна I, Крестовская.

— Зафиксировал. Благодарю, Дан II. Вахта завершена.

 

Уже через несколько минут матовая дверь снова стала прозрачной и корабль «Хранитель Надежды» словно встряхнулся, мигнув всеми светильниками, лампочками и даже кормовыми огнями. Все поняли: выбор сделан.

 

И по давней традиции, в свою последнюю Вахту я вместо логичных аргументов или технических расчетов завершил исповедь притчей:

 

Два друга совершали паломничество. Один все время считал, сколько километров осталось:

— Уже сегодня мы доберемся, и моя мечта сбудется!

— А ты видел, какие прекрасные одухотворенные лица у путников?

— Я видел только их спины.

Друг рассмеялся. А когда они дошли до собора, его товарищ не смог увидеть ни одного лица на иконах — они были все развернуты к нему спиной. И никто не мог сказать ему, как зовут этих святых, и святые ли они.

 

Архив записал притчу. Я встал. Впервые за сорок лет — просто Дан.